Вечер опустился на Каменный Лог быстро и неприветливо. Серые сумерки выползли из леса, затянули небо, и сразу стало холодно. Алиса сидела на бревне у костра, который Михай развел посреди двора, и с ужасом смотрела на то, что местные называли «ужином».

В котле, подвешенном над костром, булькало нечто. Серо-бурое, бесформенное, оно пузырилось и плевалось, наполняя вечерний воздух ароматом, от которого Лева, присевший рядом с Алисой, демонстративно отвернулся. Кот задрал морду к небу и принялся вылизывать лапу с таким выражением, будто его, потомственного аристократа, оскорбили до глубины души. Пахло мокрой землей, прелой травой и безысходностью.

Алиса заглянула в котел. Варево булькнуло в ответ.

— Это… — Она подбирала слово осторожно, будто шла по минному полю. — Что?

Михай пожал плечами, палкой помешивая содержимое. В серых сумерках его лицо казалось вырезанным из камня.

— Рукень. Вода. Соль. Трава — для запаху.

— Для запаху, — эхом отозвалась Алиса, глядя, как в мутной жиже всплывает и тонет что-то, чему лучше бы оставаться на дне. — А мясо?

— Мясо? — Он усмехнулся, обнажив желтоватые зубы. — По праздникам. Если курица сдохнет. Или соседская собака забежит.

Алиса моргнула.

Собака. Та самая, тощая, что лениво гавкнула при их появлении. Она представила ее в этом котле. Представила — и тут же пожалела, что у нее вообще есть воображение.

— Соседская… — Она сглотнула. — Вы серьезно?

— А чего ей зря пропадать? — Михай смотрел на нее с недоумением, будто она спросила, зачем солнце встает по утрам. — Жрать-то охота.

Алиса закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. В голове пронеслось: «Средневековье. Ты в средневековье. Здесь едят собак. Смирись». Но внутренний голос, воспитанный на ресторанных меню и органической еде, истерично взвизгнул и забился в угол.

— Ладно, — сказала она вслух, открывая глаза. Решительно. Почти зло. — Давай палку. Палку, говорю. Буду учить тебя готовить. Варить. Создавать шедевры кулинарного искусства из того, что есть. — Она окинула взглядом его мешок. — Что там?

Он порылся, выкладывая на траву скудные трофеи. Репа — ведро, мелкая, мытая кое-как. Соль в тряпице. Лук — три сморщенные головки. Что-то напоминающее морковь — несколько штук, старая, дряблая, с темными ходами, оставленными червями.

— А мед? — Она вспомнила горшок, найденный в погребе. — Тот мед. Неси.

Он принес. Алиса сковырнула воск, понюхала. Темный, густой, с запахом трав и смолы — настоящий, старый, дикий. Такой мед мог храниться веками. И вытащить их из задницы — тоже мог.

— Грибы? — спросила она, запечатывая горшок обратно.

— В лесу есть. — Михай кивнул в сторону чернеющей стены деревьев. — Темно уже. Не пойдем.

— Завтра пойдем. — Алиса поднялась, отряхнула колени. — А пока… чисти репу.

Он хмыкнул, но подчинился. Алиса наблюдала, как его нож неуклюже срезает кожуру толстыми ломтями, и молчала. Потом взяла лук. Чистила сама, мелко, почти прозрачно, чувствуя, как щиплет глаза. Михай рядом шмыгал носом, и она не удержалась:

— Что, неженка, слезы? Репку чистил — молодец, а лук — слабо?

Он только фыркнул, вытирая глаза рукавом.

Морковь Алиса осмотрела придирчиво. Червяков — в сторону, морковь — в воду. Потом решительно сняла котел с огня, выплеснула мутное варево прямо в грязь.

Михай охнул, будто она вылила его кровь. Лева, напротив, одобрительно муркнул, проводив взглядом исчезающую в земле баланду.

— Воды, — коротко бросила Алиса. — Чистой. Из родника тащи.

Он таскал, она командовала. Вода, котел на огонь, лук — на сухое дно, поджариться без масла, пока не запахнет. Морковь следом, потом репа. Залить водой. Посолить.

Михай стоял рядом, завороженно глядя на то, что происходило в котле. Пахло уже не безысходностью. Пахло едой.

— А мясо? — спросил он с надеждой.

— Нет мяса. — Алиса не обернулась. — Но будет вкусно.

Она сунула руку за пазуху и вытащила пучок травы, сорванный по дороге — незаметно, на всякий случай. Чабрец. Дикий, пахучий, цепкий. Бросила в котел, помешала.

— Это что? — Михай смотрел на нее подозрительно, даже испуганно.

— Это чтобы вкусно пахло. — Алиса подняла на него взгляд. В отблесках костра ее глаза блестели странным, чужим светом. — Не бойся. Не ядовито.

Он молчал. Смотрел, как она колдует над котлом, как тонкие пальцы ловко управляются с палкой-мешалкой, как тени пляшут на ее лице. И в этом взгляде было что-то новое. Не усталость, не недоверие. Почти благоговение.

Алиса поймала этот взгляд и усмехнулась про себя. Пятнадцать лет ресторанной кухни. Пятнадцать лет, когда она могла превратить горсть мусора в конфетку. Кто ж знал, что это умение станет единственным, что у нее останется? Что вместо звезд Мишлен теперь будет костер и котел, а вместо благодарных гостей — хромой мужик и странный кот?

Она помешала варево. Оно дышало паром, пахло луком и чабрецом, и в этом запахе ей вдруг почудилось что-то родное. Домашнее.

— Скоро поспеет, — сказала она негромко. — Садись. И ложку найди.

Михай сел. Рядом, на траву, не сводя с нее глаз. Лева, устав презирать все вокруг, подобрался ближе и уставился в котел с неожиданным интересом.

Ночь обступила их плотной стеной, но костер горел ярко, и в круге его света было почти уютно. Через полчаса по двору поплыл такой запах, что сначала прибежал Лева и уселся у костра с видом оскорбленного достоинства, который сменился настороженным любопытством, а потом из темноты начали выходить люди.

Первым появился тот самый мужик с вилами, что плевал под ноги днем, — он остановился поодаль, принюхиваясь, точно дикий зверь, вышедший к воде. За ним вышла баба с ребенком на руках: мальчишка хныкал, мать его укачивала, а сама не сводила глаз с котла. Потом подтянулись еще двое, потом еще — тени сгущались вокруг костра, но никто не решался подойти ближе.

Алиса делала вид, что не замечает их. Она помешивала варево, пробовала, добавляла щепотку меда, снова пробовала, и каждый раз внутри нее вспыхивало маленькое торжество: она еще не забыла, она еще умеет. Пальцы помнили, глаза помнили, даже нюх — и тот работал как в лучшие годы, вылавливая тонкие оттенки, которые надо было поправить щепоткой соли или каплей меда.

— Готово, — сказала она наконец, отставляя палку. — Черпак есть?

Михай молча протянул деревянную поварешку — темную от времени, но чистую, выскобленную добела.

Алиса зачерпнула, подула, попробовала и закрыла глаза. Господи, как же этого не хватало. Горячей еды. Настоящей. Вкусной. Даже без мяса, даже на одной воде и репе — это было нечто иное, чем то, что они ели до сих пор. Это было возвращение к себе.

— Попробуй, — она протянула черпак Михаю.

Он взял его с какой-то странной осторожностью, будто в руках у него оказалась не похлебка, а нечто хрупкое и драгоценное. Дунул, отхлебнул — и замер. Алиса видела, как дернулся кадык, как нахмурились брови, словно он пытался понять, не обманывают ли его вкусовые рецепторы.

— Ну? — не выдержала она.

Михай поднял на нее глаза. В свете костра они казались почти черными, и в них было что-то новое — не усталость, не привычная отстраненность, а растерянность пополам с изумлением.

— Я такого не ел никогда, — сказал он негромко. — Это что, рукень? Тот самый, который мы жрем третий год?

— Рукень – репка. Да, — Алиса позволила себе улыбнуться. — Только приготовленная правильно.

Она обернулась к тем, кто жался в темноте, и повысила голос:

— Подходите по одному. Бабы с детьми — первые. Мужики — потом. Всем достанется, не толкаться.

Толпа колыхнулась, но с места никто не двинулся. Слишком непривычно. Чтобы барыня — и кормила? Чтобы та, что должна сидеть в башне и пальцем не шевелить, стояла у котла и раздавала еду?

— Я сказала — подходите! — рявкнула Алиса голосом, от которого в ее ресторане разбегались официанты и выстраивались в струнку повара. — Живо!

И люди пошли.

Первая — та самая баба с ребенком. Получила полный черпак, осторожно отлила в свою миску, подула на варево. Ребенок, учуяв запах, перестал хныкать и вцепился в материнскую руку, нетерпеливо подпрыгивая. За ней потянулись остальные: мужики, бабы, подростки — все, кто жил при баронской усадьбе и кто не спрятался по углам, боясь поверить в чудо.

Алиса черпала и черпала, пока руки не начали ныть, а котел не опустел ровно наполовину. Люди расходились по своим углам, неся в плошках парящее тепло, и в их спинах, в осторожных взглядах, которые они бросали на нее, уже не было прежней настороженности. Было другое — робкое, еще недоверчивое, но живое.

Посмотрела на Михая. Когда он хлебал эту похлебку, стараясь не обжечься и одновременно не дать остыть, Алиса вдруг заметила, какие у него усталые глаза. И какие благодарные — хотя он не говорил ни слова. Благодарность жила в том, как он держал миску, как медленно жевал, как время от времени поднимал на нее взгляд и тут же отводил, будто боялся, что она исчезнет.

Вечер удался.

Лева, получивший свою порцию в отдельной плошке (Алиса тайком от всех выскребла для него самые вкусные кусочки репы), довольно жмурился у огня и мурчал так, что казалось, в его пушистом теле завелся маленький трактор. Костер догорал, угли мерцали алым, и в этом теплом полумраке даже развалины усадьбы казались не такими страшными.

— Барыня, — вдруг тихо сказал Михай. — А откуда вы такое умеете?

Алиса замерла. Сердце стукнуло раз, другой — и забилось чаще. Самый опасный вопрос повис в воздухе между ними.

— Бабка научила, — ответила она первое, что пришло в голову. — У нее иногда жила. Там все так готовили. Далеко, — Алиса покачала головой, глядя в огонь. — Очень далеко. Туда не доедешь.

Повисла пауза. Алиса чувствовала на себе его взгляд — тяжелый, изучающий, но не враждебный. Потом Михай коротко кивнул, принимая ответ. Или делая вид, что принимает.

— Понятно. Ну, спасибо вашей бабке. И вам.

Он поднялся, прихрамывая сильнее обычного — видно, нога разболелась к ночи, — и начал собирать пустые миски, складывая их одна в одну.

— Завтра пойдем в лес. За грибами и травами. И думать будем, как печь чинить. И амбары считать. И вообще — выживать.

Михай усмехнулся, и в этой усмешке впервые не было горечи:

— Много дел.

— Много, — согласилась Алиса. — Но мы справимся. Правда, Лева?

Кот, свернувшийся клубком у ее ног, лениво шевельнул хвостом: мол, конечно, справимся. Я же с вами. Куда вы без меня.

Михай ушел в темноту. Алиса осталась у костра, глядя на угли. Где-то в голове крутилось имя — Лютобор. Брат мужа. Тот, кто может объявиться в любой момент.

— Ничего, — прошептала она коту. — Будем решать проблемы по мере поступления. Сначала — накормить людей. Потом — разобраться с врагами.

Кот муркнул во сне. Согласен.