Весь день в Каменном Логе было неспокойно.

Люди ходили притихшие, переглядывались, шептались. Флора трижды перекрестилась на печь — двумя перстами, быстро, чтоб никто не видел. Пахом, обычно горланивший на всю округу, сегодня только крякал и качал головой. Даже куры, и те неслись как-то нервно, будто чувствовали: пришла беда, откуда не ждали.

Алиса сидела на крыльце, чистила картошку — последнюю, самую мелкую, которую приберегли на самый край. Лева дремал на коленях, но ухо держал востро — то и дело поворачивал башку в сторону дороги, прислушивался, нюхал воздух.

— Хватит, — сказала ему Алиса. — Уехал твой инквизитор. Не вернется сегодня.

Кот покосился на нее с выражением "ты ничего не понимаешь в инквизиторах" и снова уткнулся носом в хвост.

Михай подошел, сел рядом на ступеньку. Молчал долго, потом спросил:

— Думаете, вернется?

— Сказал же — вернется. Такие всегда возвращаются.

— Почему?

— Потому что не нашел, что искал. А искать будет. Такая работа.

Михай кивнул, поковырял носком сапога снег.

— Он на вас смотрел, — повторил он то, что уже говорил утром. — Не как на колдунью.

— А как?

— Как на... — он запнулся, подбирая слово. — Как на загадку. Которую разгадать хочет. Вы для него — задача. Но вы... вы не такая, как все. Он это видит. И другие видят. Я вижу. — Михай говорил, не глядя на нее, в землю. — И если он начнет копать...

Алиса хмыкнула.

— Пусть копает, — отрезала Алиса. — Я Искра фон Эйден. Вдова. Живу в развалинах. Кормлю людей. Чиню печь. Что тут подозрительного?

Михай поднял глаза, посмотрел на нее долгим взглядом.

— То, как вы это делаете, — сказал он тихо. — Словно не учились, а всегда знали. Словно не здесь родились. Словно...

— Словно бабка у меня была хорошая, — перебила Алиса жестко. — И все. Других версий нет. Ясно?

— Ясно, — кивнул Михай и встал. — Пойду дрова колоть. Запас нужен.

Он ушел, а Алиса осталась сидеть на крыльце, глядя на закат.

Лева вздохнул во сне.

— Знаю, — сказала она ему. — Он тоже заметил. И тот заметил. Все замечают. А я ничего не могу с этим сделать.

Кот только шевельнул ухом.

***

К вечеру пришел Спиридон.

Он был трезв, хмур и принес две новые заслонки — поменьше, для печурок в людской.

— Даром, — буркнул он, когда Алиса спросила, сколько должна. — Не надо мне ничего. Вы людей кормите, я работу делаю. Так и сочтемся.

Алиса приняла заслонки, повертела в руках. Работа была тонкая, узорчатая — опять два круга, переплетенные воедино.

— Ты все знак свой ставишь? — спросила она.

— Не мой, — Спиридон нахмурился. — Древний это знак. Еще до Двуединого был. Равновесие значит. Свет и Тьма, огонь и вода, жизнь и смерть. Все вместе. Кто этот знак ставит, тот... ну, равновесие блюдет.

— А ты блюдешь?

— Пытаюсь, — буркнул Спиридон и ушел, не прощаясь.

Алиса смотрела на знак и думала. Равновесие. Велена говорила про равновесие. Что она, Искра, здесь, чтобы его вернуть. Что это значит? И при чем тут она, шеф-повар из Москвы, которая хотела только выжить и отомстить за чужого ребенка?

Лева ткнулся носом в руку — мол, не парься, пойдем лучше спать.

— Пойдем, — вздохнула Алиса.

***

Ночью ей снова снился сон.

Только на этот раз он пришел не как чужое воспоминание, не как страшный фильм, в котором она была зрителем, — а как что-то иное. Более глубокое. Более древнее. Сон дышал.

Алиса стояла на поляне, и трава под ногами была мягкой, как шерсть, и светилась изнутри бледным, лунным светом. Вокруг, огромные, выше человеческого роста, поднимались камни — не те грубые валуны, что лежали за башней, а настоящие менгиры, тесаные, покрытые узорами, которые, казалось, двигались, если смотреть краем глаза. Мох свисал с них седыми космами, и в этом мхе мерцали крошечные огоньки — светлячки, или что-то похожее, только холодное, неживое.

В центре поляны горел костер.

Но пламя в нем было странным — синеватым, почти прозрачным, с редкими вкраплениями белого. Оно не грело. Алиса протянула руку — и не почувствовала тепла. Только легкое покалывание, будто воздух вокруг был наэлектризован. Огонь жил своей, отдельной жизнью: он не пожирал дрова, сложенные внизу, а струился над ними, танцевал, не касаясь, и от этого танца веяло древностью, той, от которой замирает сердце.

По краям поляны, у двух самых высоких камней, стояли фигуры.

Одна — в белом, до того белом, что глаза слепило. Другая — в черном, таком густом, что, казалось, сама тьма сгустилась и приняла человеческий облик. Лиц не было видно — только силуэты, только присутствие. Они не двигались, но Алиса чувствовала их взгляды — тяжелые, пронизывающие, видящие насквозь.

— Ты пришла, — сказал белый. Голос его звучал отовсюду и ниоткуда — он был в шелесте листвы, в треске синего огня, в дыхании ветра.

— Мы ждали, — отозвался черный, и голос его был глубок, как колодец, и холоден, как зимняя ночь.

Алиса хотела спросить, кто они, но язык будто прилип к небу. Вместо этого вопрос прозвучал внутри, эхом отдался в висках.

— Кто вы?

— Мы — то, что было до, — ответил белый, и в его голосе послышался шум дождя, падающего на камни тысячи лет назад.

— Мы — то, что будет после, — ответил черный, и в его голосе завыла вьюга, что заметет эти камни, когда людей не станет.

— Мы — равновесие, — сказали они вместе, и от этого слияния голосов воздух вокруг задрожал, пошел рябью, будто время и пространство качнулись, пропуская через себя что-то огромное, невыразимое словами.

Алиса стояла, вцепившись взглядом в две фигуры, и чувствовала, как внутри нее что-то меняется. Словно старые стены рушатся, открывая проходы туда, куда она боялась заглядывать.

И тогда она увидела третью.

Между ними, в самом центре, там, куда падал синий свет костра, стояла маленькая, сгорбленная фигура. Темный платок, узловатые руки, спина, согнутая годами. Старуха медленно повернулась — и Алиса узнала Велену.

Но это была не та Велена, что сидела в своей избушке и пряла кудель. Эта Велена светилась. Тонкое, едва уловимое сияние шло от нее — не белое и не черное, а какое-то промежуточное, сумеречное, цветом похожее на предрассветное небо. Глаза ее были открыты, и в них плясали отблески синего пламени.

— Ты знаешь, что делать, — сказала Велена.

Голос ее звучал не как обычно — дребезжащий, старческий. Он был молодым, сильным, наполненным той силой, что течет в жилах земли, что поднимается соками по стволам деревьев, что заставляет траву пробивать асфальт.

— Ты всегда знала. Просто вспомни.

Алиса хотела спросить — что вспомнить? Как? Когда? — но вместо слов из горла вырвался только хриплый вздох. Она шагнула вперед, к старухе, к двум фигурам, к синему огню, и вдруг почувствовала, как земля под ногами перестала быть твердой.

Она проваливалась.

Медленно, плавно, как в воду, как в сон внутри сна. Камни уходили вверх, фигуры таяли, синий огонь разгорался ярче, заливая все вокруг своим нереальным светом, и последнее, что она увидела перед тем, как проснуться, — глаза Велены. Черные, глубокие, они смотрели прямо в душу и улыбались.

— Вспомни, — шепнул ветер.

— Вспомни, — отозвались камни.

— Вспомни, — пропел синий огонь.

Алиса открыла глаза.

Было темно. Лева сопел где-то в ногах, свернувшись пушистым клубком. За окном, затянутым бычьим пузырем, едва брезжил рассвет — серый, зябкий, обыкновенный.

Никакого синего огня. Никаких камней. Никаких жрецов в белом и черном.

Но внутри, в самой глубине, что-то изменилось. Что-то сдвинулось, открылось, задышало.

Алиса села на постели, прижала руки к груди и попыталась понять — что это было? Сон? Видение? Разговор с богами, в которые она не верила?

— Ты знаешь, что делать, — прошептала она в темноту слова Велены. — Ты всегда знала. Просто вспомни.

Лева заворочался, недовольный, что его потревожили, и ткнулся носом ей в ногу — мол, спи, хозяйка, утро вечера мудренее.

Алиса погладила кота и легла обратно. Закрыла глаза.

— Дурацкий сон, — шепнула Алиса коту.

Кот согласно моргнул.

Она лежала, смотрела в потолок и думала. Велена. Равновесие. Знак Спиридона. Инквизитор, который смотрит слишком внимательно. Рутгер, который готовит нападение. И где-то там, в столице, Лютобор, брат мужа, который может объявиться в любой момент.

Слишком много всего для одной бывшей поварихи.

— Я справлюсь, — сказала она в темноту. — Я всегда справлялась.

Лева вздохнул, свернулся клубком и засопел.

***

Утро наступило слишком быстро. Ее разбудил запах.

Не просто запах — наждак, долбивший в нос с такой силой, что глаза открылись сами собой. Алиса села, принюхалась. Что-то горелое, кислое и одновременно приторное.

Лева на печи закашлялся.

— Михай? — позвала она.

Тишина.

Алиса натянула тулуп, выскочила на крыльцо и замерла.

У людской стоял столб черного дыма. Не пожар — дым валил из трубы густо, как из паровоза, но без огня. Вокруг суетились бабы, махали руками, Пахом орал на кого-то, Спиридон с топором бежал к проруби.

— Что случилось?! — Алиса рванула к людской, проваливаясь в снег.

Флора выскочила навстречу, красная, злая, с закопченным лицом.

— Печь! — заорала она. — Заслонку заклинило! Дым назад пошел, все чернее ночи внутри, люди выскакивали кто в чем! А Михай внутри! — Флора махнула рукой. — Он первый забежал, говорит, заслонку поправить, а там дыму — хоть глаз выколи! Спиридон за ним, да тоже не видит ничего!

Алиса рванула дверь.

В лицо ударила стена черного, едкого дыма. Глаза защипало мгновенно, дыхание перехватило. Она закашлялась, отшатнулась, но в следующую секунду нырнула внутрь, пригнувшись как можно ниже.

Михай стоял на коленях, пытаясь рукой нащупать проклятую заслонку. Лицо у него было черное, глаза красные, он хрипел и кашлял, но не уходил.

— Твою мать! — заорала Алиса, вцепилась ему в ворот и рванула назад изо всех сил.

Он не сопротивлялся — сил не было. Они вместе вывалились из двери, рухнули в снег, закашлялись, задышали, хватая ртом морозный воздух.

Вокруг суетились люди, Флора плескала водой, Пахом разгонял дым.

— Заслонка, — прохрипел Михай, глядя в небо. — Я почти...

— Дурак! — Алиса села в снегу, вытирая слезы, текущие от дыма. — Ты бы там сдох! Из-за железяки!

— Не из-за железяки, — он попытался сесть, закашлялся. — Из-за печи. Вы ее... вы столько сил... я не мог дать ей сгореть.

Алиса замерла.

Смотрела на него — черного, прокопченного, с красными глазами, с обожженными бровями, с руками в саже. Смотрела и не знала, что сказать.

Подошел Спиридон, тяжело дыша. Протянул руку, помог Михаю встать. Тот покачнулся, но устоял.

— Заслонку я вынул, — сказал Спиридон. — Пока вы тут в снегу валялись. Цела. Чистить только надо. Печь цела. Дым весь вышел, сейчас проветрим — топить можно.

Алиса выдохнула.

Люди вокруг зашевелились, заговорили громче. Флора уже тащила ведра с водой, Пахом раздавал указания, бабы выносили угоревшие тряпки.

— Барыня, — сказал Михай тихо, чтоб никто не слышал. - Спасибо. Что вытащили.

— Еще раз так сделаешь — убью сама, — пообещала Алиса. — Чтоб не мучился.

Он улыбнулся. Сквозь копоть, сквозь усталость, сквозь все — улыбнулся.

Алиса отвернулась и пошла к людской — смотреть, что там с печью.

Лева сидел на сугробе и вылизывал лапу. На происходящее он смотрел с выражением глубокого философского спокойствия: люди суетятся, дымят, бегают, а кот умный — сидит в сторонке и ждет, когда его покормят.

***

Утро следующего дня выдалось морозное, но ясное.

Алиса проснулась от того, что Лева топтался по груди и требовательно мяукал прямо в ухо. Кот усвоил: хозяйка вставала только тогда, когда становилось совсем невмоготу, но сегодня было особенно холодно, и пушистый организм требовал завтрака.

— Отстань, — прохрипела Алиса, отпихивая нахала.

Лева оскорбился, спрыгнул и ушел к печи — греться и ждать, когда эти двуногие соизволят заняться делом.

Михай уже не спал. Сидел на лавке, натягивал сапоги.

— За дровами сегодня, — сказал он без предисловий. — В лесу сушняк есть. Если не привезем сейчас — потом снегом завалит, не продерешься.

— Кто пойдет?

— Я, Спиридон, Пахом, еще трое. И вы.

— Я? — Алиса удивилась. — Я дрова таскать?

— Смотреть. Если что — командовать. — Михай глянул на нее исподлобья. — Вы баба умная, в лесу не заплутаете. А нам глаз нужен. Ну. Чтоб если что — за подмогой бежать. Или раны перевязывать.

Алиса хмыкнула. Перевязывать она умела. Спасибо ресторанной жизни — порезы, ожоги, однажды повар пальцы отрубил, пришлось скорую вызывать и первую помощь оказывать.

***

Через час отряд вышел из Каменного Лога.

Шестеро мужиков с топорами, пилами и веревками, две лошади, запряженные в сани, и Алиса в михаевом тулупе поверх всего, что у нее было. Лева увязался следом, нагло бежал впереди, то и дело оглядываясь — не отстают ли эти люди.

В лесу было тихо. Снег лежал на ветках пушистыми шапками, где-то стучал дятел, пахло хвоей и морозной свежестью. Алиса глубоко вдыхала этот запах и думала, что, будь она здесь по доброй воле, а не по нужде, это было бы почти красиво.

— Стойте, — вдруг сказал Михай, поднимая руку.

Все замерли.

Лева, бежавший впереди, остановился как вкопанный. Шерсть на его загривке встала дыбом, из горла вырвалось тихое рычание.

— Там, — шепнул Спиридон, кивая в сторону оврага.

Алиса присмотрелась. Сначала ничего не увидела — только снег, деревья, тени. Потом заметила движение. За кустами, метрах в пятидесяти, мелькнуло что-то темное. Человек? Не один.

— Засада, — выдохнул Пахом. — Рутгеровы.

— Тихо, — приказал Михай. — Сколько их?

— Пятеро, — сказал Спиридон, щурясь. — Может, шестеро. За оврагом, у выворотня.

— Тихо, — Михай сверкнул глазами. — Барыня, отойдите за деревья. И сидите там. Если что — бегом в деревню, людей зовите.

Алиса хотела возразить, но поняла — бесполезно. Здесь она не главная. Здесь главные те, кто умеет держать топор не только для рубки дров.

Она отошла за толстую сосну, прижалась спиной к коре. Лева прибежал следом, прижался к ногам, замер.

И началось.

Свист стрелы — одна, вторая. Крик — чей-то, не наш. Топот ног по снегу, лязг металла, мат — густой, сочный, от души.

Алиса выглянула из-за дерева и увидела, как мужики сцепились с теми, из оврага. Все смешалось: топоры, дубины, снег, кровь на белом.

Михай дрался как бешеный. Топор в руках мелькал, описывая дуги, и двое уже валялись у его ног. Спиридон стоял насмерть, прикрывая Пахома, который зачем-то полез в самую гущу.

А потом все кончилось так же быстро, как началось.

Последний из нападавших побежал. Спиридон выстрелил ему вслед, но стрела ушла в молоко — мешали ветки.

Тишина.

Только тяжелое дыхание мужиков и чей-то стон.

Алиса выскочила из-за дерева, подбежала.

— Кто ранен? — крикнула она.

— Пахом, — выдохнул Михай. — И я. Царапина.

Пахом сидел в снегу, зажимая бок рукой. Между пальцев сочилась кровь — темная, густая.

Рана была длинная, но неглубокая — скользящий удар, хорошо хоть не в живот.

Она промыла рану, замотала, затянула узлом. Пахом скрипел зубами, но терпел.

— Жить будешь, — сказала Алиса, вставая. — Михай, иди сюда, твоя очередь.

Михай подошел. У него был порезан предплечье — тоже не смертельно, но кровь текла.

Пока она перевязывала Михая, мужики собирали трофеи. Убитых оказалось трое — двое от топора Михая, один от стрелы Спиридона. Остальные ушли.

— Что с ними делать? — спросил кто-то, кивая на трупы.

— В овраг, — коротко бросил Михай. — Снегом присыпать. Весной звери растащат.

Алиса смотрела на мертвых людей и чувствовала странную пустоту внутри. Впервые в жизни она видела смерть так близко. Не на экране, не в новостях — вот здесь, в снегу, с открытыми глазами.

Алиса посмотрела на деревья вокруг. На валежник, на сухие ветки.

— Дрова, — сказала она. — Быстро собираем что можем и уходим. Пока эти не вернулись с подмогой.

Мужики зашевелились. Работа закипела — топоры застучали, веревки завязались, сани наполнились хворостом.

Через час они вышли из леса.

Алиса шла последней, придерживая Пахома, который бледнел на глазах. Лева бежал рядом, злой, настороженный, то и дело оглядываясь.

У околицы их встретили бабы. Флора увидела Пахома, завыла, бросилась к нему.

— Живой, живой, — бормотала Алиса. — Перевяжу, отлежится, все будет хорошо.

Она велела тащить Пахома в людскую, развела огонь, вскипятила воду, достала травы Велены. Руки делали свое дело, а в голове крутилось одно: это только начало. Рутгер не успокоится. Сегодня была разведка боем, завтра будет настоящее.

Она перевязала Михая, промыла раны остальным — у кого синяки, у кого ссадины.

К вечеру все было кончено. Пахом спал, напоенный отваром. Мужики сидели у печи, молчаливые, злые.

Алиса вышла на крыльцо. Лева тут же прибежал, запрыгнул на колени, заурчал.

— Ну что, Лева, — сказала она, глядя на звезды. — Первая кровь. Теперь уже не отсидимся.

Кот мурлыкал и грел.

Где-то на холме мигал огонек.