Они сидели на крыльце людской, глядя, как вечернее солнце золотит верхушки деревьев. День выдался тяжелым — таскали камни, чинили забор, носили воду. Алиса чувствовала каждую мышцу — все они дружно ныли и просили пощады.

— Хорошо бы сейчас в баню, — вырвалось у нее мечтательно. — С парком, с веничком...

Она прикрыла глаза, представляя горячий пар, запах березовых листьев, холодную воду из ушата и это блаженное чувство чистоты.

Михай покосился на нее с недоумением.

— Баня? — переспросил он, будто услышал незнакомое слово. — Это что такое?

Алиса открыла глаза и уставилась на него. Теперь недоумение было на ее лице.

— Ну, где моются. Баня, душ. — Она даже растерялась.

— Это Вы речку баня называете? — переспросил он

— Какая речка, ты чего?! Помещение такое. Там печь, камни нагреваются, водой их плещешь — и пар идет. И веником можно хлестаться, чтобы кровь разогнать.

Она говорила и по лицам сидящих читала: они ее не понимают. Пахом слушал с вежливым недоумением. Флора, качавшая ребенка, смотрела так, будто Алиса заговорила на древнем языке.

Алиса закрыла глаза и глубоко вздохнула. Мир, где нет бани. Где мыло — роскошь. Где люди зимой просто терпят, потому что не знают, что можно иначе. Ей вдруг отчаянно захотелось домой, в цивилизацию. Но дома не было.

— Значит, так, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Завтра начинаем рубить баню. Сруб. С печкой-каменкой. С полком, где лежать. С предбанником, где раздеваться. И с вениками. Много веников. Теперь будете не жить, а наслаждаться жизнью. Хотите раз в неделю сидеть в тепле, париться, пить травяной взвар, а потом выскакивать на снег голышом?

Пахом, который до этого смотрел скептически, вдруг оживился.

— Голышом? На снег?

— Ага. А потом обратно в пар. Кровь так разгоняется — мужики после такого горы свернуть могут.

Пахом переглянулся с мужиками. В глазах у обоих загорелся неподдельный интерес.

— А бабам можно? — тихо спросила Флора.

— Всем можно, — пообещала Алиса. — По очереди. Бабы отдельно, мужики отдельно, если стесняетесь. Или вместе — как договоритесь.

Флора густо покраснела и уткнулась в ребенка. Пахом заржал так, что в лесу птицы проснулись.

— Ну, барыня дает! — восхитился он. — Ладно, уговорила. Где рубить-то будем? У речки? Чтобы вода рядом. Я местность знаю — выберу место.

Пахом кивнул, уже прикидывая.

— Бревна где брать? — спросил Михай практично.

— В лесу. Спиридон поможет свалить. А вы — подтащите. За неделю управимся.

Алиса смотрела на заходящее солнце и улыбалась. Да, денег нет. Да, враги рядом. Да, зима на пороге. Но будет баня. Будет тепло. Будет чистота.

И пусть только кто-нибудь попробует встать у нее на пути.

Лева согласно муркнул, не открывая глаз.

***

Утро ударило в глаза белым.

Алиса проснулась от того, что в избе стало как-то особенно тихо. Даже Лева, который обычно начинал орать с рассветом требуя жрать, молчал. Только печь потрескивала, да где-то далеко каркнула ворона.

Она села на кровати, натянула тулуп на плечи. Михая не было — его лежанка пустовала, дрова в печи горели жарко, значит, встал давно.

— Лева? — позвала она.

Кот сидел на подоконнике. На том самом узком, затянутом бычьим пузырем окошке, которое Михай недавно заделал от холода. Сидел и смотрел наружу с таким выражением, будто увидел пришельцев.

Алиса подошла, отодвинула кота, прильнула к мутному стеклу.

И замерла.

Мир был белый.

Не просто "выпал снежок", а настоящий, глубокий, пушистый, укутавший все вокруг — землю, крыши, забор, дальний лес. Он лежал ровным слоем, припорошил грязь, спрятал лужи, превратил развалины Каменного Лога в нечто почти сказочное.

— Ничего себе, — выдохнула Алиса.

Лева возмущенно мявкнул — отодвинули, понимаешь, а он первый увидел.

Алиса натянула сапоги, накинула тулуп и выскочила на крыльцо.

Воздух — морозный, чистый, как будто его выстирали и прополоскали в ледяной воде. Пахло снегом, дымом и еще чем-то неуловимым, что бывает только в первый снегопад — свежестью и началом чего-то нового.

Снег хрустел под ногами. Настоящий, сибирский, здешний, северный, глубокий. Алиса зачерпнула горсть, сжала — он был рассыпчатый, еще не липкий, но уже холодный до жжения.

Михай стоял у поленницы с охапкой дров. Снег лежал у него на плечах, на шапке, на ресницах. Он улыбался — впервые так открыто, без обычной своей хмурости.

— Первый снег, — сказал он. — Хорошая примета. Если в первый снег дело начать — удачным будет. Вот мы сегодня печь будем пробовать. Спиридон заслонку вчера доделал. Если в первый снег затопим — век стоять будет. Вы идите, посмотрите пока. На снег. Первый снег надо запомнить. До весны теперь другой будет.

Алиса посмотрела на небо. Оно было низкое, серое, но светлое. Снегопад кончился, но чувствовалось — ненадолго.

Она прошлась по двору, слушая, как хрустит под ногами. Лева бежал следом, проваливался, отряхивал лапы, ругался на кошачьем, но не отставал. Потом не выдержал — подпрыгнул, плюхнулся в сугроб и замер, только глаза горели из белого плена.

— Дурак, — сказала Алиса, вытаскивая кота.

Кот отряхнулся, фыркнул и поскакал к избе — греться.

Алиса стояла посреди двора и смотрела на мир.

Все стало другим. Грязь, нищета, развалины — все это спряталось под снегом. Осталась только белая чистота и тишина. Такая густая, что звенело в ушах.

Она вдруг вспомнила свое детство. Первый снег в деревне у бабушки. Они с дедом шли в лес за дровами, и дед говорил: "Смотри, Алиска, снег землю укрыл, теперь ей тепло. До весны спать будет". Она тогда не понимала, как это — земля спит? А сейчас поняла.

К обеду людская ожила.

Длинное здание, где раньше ютилась прислуга, за недели привели в порядок насколько хватило сил: крышу залатали, окна забили, у дальней стены сложили временную печурку. Теперь здесь собирались те, кто прибился к Искре — Пахом с семьей, Флора с ребенком, еще несколько баб и двое бездомных мужиков.

Но сегодня случилось главное.

Спиридон принес заслонку. Тяжелую, чугунную, с узорами, которые выдумал сам и сам же отлил в своей кузне. Два переплетенных круга — знак Двуединого — смотрелись на темном металле древним оберегом.

— Для печи, — буркнул кузнец, пряча глаза, будто стеснялся своего мастерства. — Чтоб жар держала.

— Красиво, — коротко сказала Алиса, и это было правдой.

Заслонку вставили в ту самую печь — главную, которую столько дней складывали заново. Михай мазал глиной щели, Пахом подавал камни, Спиридон покрикивал, командуя, а Алиса стояла в стороне, не мешая. В этом деле она была бесполезна, и хватило ума не лезть.

К вечеру все закончили.

Алиса взяла лучину, поднесла к бересте, сложенной в печном зеве. Огонь побежал по сухой коре, лизнул щепки, разгораясь все жарче.

Печь загудела. Задышала. Зазвенела первым жаром, втягивая воздух, разгораясь, оживая.

— Есть! — гаркнул Пахом так, что, кажется, в лесу птицы шарахнулись. — Пошло тепло!

Все заулыбались. Даже Спиридон разжал губы в подобие улыбки, глядя на огонь.

Алиса смотрела на пламя и чувствовала, как внутри разливается что-то теплое, надежное. Печь есть. Тепло будет. Теперь не замерзнут.

Вечером в людской яблоку негде было упасть.

Пахом притащил бочонок браги — берег для такого случая не одну неделю. Флора напекла лепешек из последней муки, тонко раскатав, чтобы хватило на всех. Алиса сварила похлебку из оленины — густую, наваристую, с кореньями и душистыми травами, что дала Велена.

Люди ели молча. Но молчание это было сытым, теплым, благодарным. Где-то в углу всхлипнула баба — то ли от радости, то ли вспомнила что-то свое. Давно они так не ели. Давно не сидели в тепле, не чувствовали запаха настоящей еды, не слышали, как гудит печь, отдавая жар.

Потом Пахом достал дудку — простую, деревянную, самодельную — и заиграл нехитрую мелодию. Флора запела. Тихо, дребезжащим от возраста или от волнения голосом, но в этой тишине он звучал удивительно чисто. Песня была старая, тягучая — про снег, укрывающий землю, про мать, ждущую сына с охоты, про Двуединого, что смотрит с небес и видит все сразу.

Алиса сидела в углу, привалившись к теплой стене, Лева урчал на коленях. Она не понимала и половины слов — местный говор, старые обороты, — но понимала другое. То, что словами не передать.

Это был дом.

Не стены, не крыша над головой — свои люди. Та жизнь, которую они начинали строить вместе. Крошечный мирок посреди огромного, враждебного мира.

Она поймала взгляд Михая. Он сидел через две скамьи, глядел на нее поверх чужих голов, и на лице его была улыбка. Не навязчивая, не смущенная — просто теплая, спокойная, какая бывает у человека, когда он смотрит на своих.

Алиса кивнула ему. Он кивнул в ответ.

И этого было довольно.

***

Поздно ночью, когда все разошлись, Алиса вышла на крыльцо.

Снег лежал ровный, нетронутый. Луна светила — полная, яркая, заливала двор серебром. Звезды висели крупные, как лампочки, и, кажется, тоже светили.

И вдруг, на дальнем холме, за рекой, она заметила огонек.

Маленький, желтый, как звезда, упавшая на землю. Горел и мигал.

— Костер, — сказала она себе. — Пастухи. Или охотники. Или просто...

Она не договорила. Огонек не уходил. Он смотрел оттуда, с холма, на Каменный Лог.

Алиса поежилась. Вспомнила Влада, которого еще не видела, но о котором знала. Вспомнила Рутгера, который не простит унижения. Вспомнила Лютобора, который может объявиться в любой момент.

— Спокойно, — сказала она вслух. — Завтра будет завтра. А сегодня — первый снег.

Огонек на холме погас.

Или просто показалось.

Алиса постояла еще минуту, потом зашла в избу, задвинула засов, разделась и залезла под тулуп.

Лева тут же пристроился в ногах. Михай уже спал на своей лавке, дышал ровно и глубоко.

— Спокойной ночи, — шепнула Алиса неизвестно кому.

Печь гудела, дышала теплом. За окном лежал снег. Впервые за долгое время ей было по-настоящему хорошо.