В пентхаусе стояла чудовищная, тошнотворная вонь.

Смесь перегара, застарелого пота и свернувшейся крови. Этот запах пропитал дорогие шелковые шторы, въелся в кожаную обивку дивана и, казалось, осел прямо у меня в легких.

Я зажала нос ладонью и брезгливо перешагнула через пустую бутылку из-под элитного виски, которая валялась прямо посреди гостиной. Рядом валялась еще одна. И еще.

Артем лежал на диване, раскинув руки.

Мой красивый, успешный, лощеный Артем, ради которого я пошла на предательство собственной сестры.

Сейчас он выглядел так, словно его переехал асфальтоукладчик.

Его лицо представляло собой одно сплошное месиво. Нос раздут до невероятных размеров, свернут набок и заклеен какими-то грязными пластырями. Под обоими глазами налились огромные, черно-фиолетовые синяки. Губа разбита. Дорогая рубашка, в которой он вчера уехал «решать дела», была заляпана бурыми пятнами крови.

Он храпел так громко, что у меня звенело в ушах.

Я смотрела на него, и внутри меня поднималась волна жгучей, невыносимой ненависти.

Три дня.

Прошло всего три дня с тех пор, как мы выгнали Оксанку, уверенные в своей победе. Три дня, как моя жизнь должна была превратиться в настоящую сказку. Я ведь думала, что сорвала джекпот. Думала, что теперь эти квадратные метры, эти дорогие рестораны и безлимитные кредитки будут принадлежать только мне.

А что в итоге?

В итоге моя «сказка» валяется на диване, пуская слюни, и пьет не просыхая.

Я подошла к дивану и со всей силы пнула его по ноге.

— Вставай, животное! — завизжала я, срывая голос. — Вставай, я кому сказала!

Артем замычал, заворочался и с трудом разлепил один заплывший глаз.

— Чего тебе?.. — прохрипел он, хватаясь за разбитое лицо. — Отстань, Настя... Башка раскалывается.

— Башка у него раскалывается! — я схватила диванную подушку и с размаху ударила его по груди. — Ты время видел?! Три часа дня! У нас дома жрать нечего! Данька плачет, просит новые машинки, а ты все деньги, что у нас были в наличке, спустил на это пойло!

Я указала трясущимся пальцем на пустые бутылки.

Артем кое-как сел на диване, свесив голову между колен. Он трясся, как мелкий воришка, которого поймали с поличным.

— Не ори, — промямлил он, растирая грязными руками виски. — Мне и так хреново.

— А мне?! Мне каково?! — я расплакалась от бессилия и злости. — Ты обещался вчера закрыть вопрос с арендой! Завтра срок! Хозяин квартиры звонил уже два раза! Он сказал, если до вечера не будет перевода, он вызовет охрану и вышвырнет нас с вещами!

Артем поднял на меня свой единственный открытый глаз. В нем не было ни уверенности бизнесмена, ни той наглости, с которой он всегда общался со мной.

В его глазах плескался только липкий, животный страх.

— Пусть вышвыривает, — вдруг равнодушно сказал он. — Мне похер.

Я задохнулась.

— Что значит «похер»?! Артем, ты в своем уме?! Куда мы пойдем с ребенком?! Ты же обещал! Ты говорил, что у тебя бизнес, что у тебя деньги крутятся!

— Нет никакого бизнеса, Насть, — он истерично усмехнулся. Из разбитой губы снова показалась капелька крови, и он слизнул ее языком. — Все. Конец. Финита ля комедия.

— В смысле нет? — я почувствовала, как пол уходит у меня из-под ног.

— В прямом, — он откинулся на спинку дивана, уставившись в потолок. — Моя фирма уже полгода приносит одни убытки. Мы держались на плаву только за счет Оксанки. Это она перекрывала все кассовые разрывы. Ее зарплата, ее дежурства, ее гребаные накопления. А теперь она заблокировала карту.

Я покачнулась, вцепившись пальцами в край кресла, чтобы не упасть.

— Т-ты жил за счет моей сестры? — прошептала я, отказываясь верить в этот кошмар.

— А ты думала, откуда у меня деньги на этот пентхаус? — огрызнулся Артем. — На твои шмотки? На частных врачей для Даньки? Оксанка пахала, как лошадь. А я брал эти деньги и пускал пыль в глаза. Тебе. Клиентам. Всем.

— Ты ничтожество... — вырвалось у меня.

Слова сами сорвались с губ. Иллюзия, в которой я жила четыре года, с грохотом разбилась вдребезги.

Я-то думала, что увела успешного, богатого мужика у серой мыши! Я гордилась собой! Я считала себя умнее, красивее, хитрее! А оказалось... оказалось, что я подобрала паразита, который просто присосался к шее моей сестры.

А теперь, когда она скинула его, он сдулся. Стал нулем. Пустым местом.

— Кто тебя так отделал? — процедила я, глядя на его распухший нос. — Хозяин квартиры? Или кредиторы?

Артем вдруг сжался. Его затрясло еще сильнее. Он обхватил себя руками, словно пытаясь защититься от невидимого врага.

— Это не кредиторы, — его голос упал до полушепота. — Насть... ты не поверишь.

— Чему я не поверю? Тому, что ты банкрот и лжец? Этому я уже верю!

— Я видел Макса.

Имя прозвучало в тишине комнаты, как выстрел.

Я замерла.

Макс? Максим? Родной брат Артема? Тот самый первый муж Оксаны, который сгорел в машине пять лет назад?

Я посмотрела на Артема, и мне стало по-настоящему страшно. У него белая горячка. Он допился до чертей.

— Тем... — я сделала шаг назад. — Какой Макс? Максим мертв. Ты же сам его хоронил.

— Он жив! — Артем вдруг вскочил с дивана, его глаза безумно выкатились. Он схватил меня за плечи и начал трясти. — Я видел его, Настя! Вчера, возле Оксанкиного дома! Он приехал за ней на черном джипе! Он подошел ко мне и ударил! Одним ударом, понимаешь?!

— Пусти меня, псих! — я вырвалась, с ужасом глядя на него. От него несло перегаром так, что слезились глаза. — Ты рехнулся! Тебе пьяному привиделось! Тебе морду набили коллекторы, а ты теперь придумываешь сказки про мертвецов, чтобы оправдать свою ничтожность!

— Это был он! — заорал Артем, размахивая руками. — Я узнал его глаза! Он сказал... он сказал, что убьет меня, если я еще раз подойду к Оксане! Он вернулся за ней!

— Да кому она нужна, твоя Оксана?! — завизжала я в ответ. Моя истерика набирала обороты. — Она старая, бесплодная неудачница! Кто за нее заступится?!

Артем вдруг остановился. В его глазах мелькнула такая тоска и безнадежность, что меня пробрал мороз по коже.

— Она не неудачница, Насть, — тихо сказал он, горько усмехаясь. — Она всегда была лучше нас с тобой. А теперь... теперь у нее есть Макс. Мой братец — не я. Он слов на ветер не бросает. Если он сказал, что уничтожит меня — он уничтожит. Мне конец. Нам всем конец.

Он тяжело опустился обратно на диван и закрыл лицо руками.

Я стояла посреди грязной гостиной, и в моей голове билась только одна мысль: это крах.

Я украла не сказку. Я украла проблемы.

— Значит так, — мой голос стал ледяным. — Я не собираюсь из-за тебя оказаться на улице. Мама сказала, что ты обещал переписать на меня вашу старую хрущевку. Поехали к нотариусу. Прямо сейчас. Я хотя бы туда перееду с ребенком, когда нас отсюда вышвырнут!

Артем поднял голову и посмотрел на меня пустым, мертвым взглядом.

— Квартиры больше нет.

— Что?! — я задохнулась.

— Я сегодня утром проверял базу. Мама звонила. Оксанка успела подать в суд на раздел имущества и наложила обеспечительный арест на регистрационные действия. Мы не можем ничего ни продать, ни подарить. А машину... — он всхлипнул, как маленький мальчик. — Машину сегодня утром забрали приставы. У подъезда. За долги по кредиту.

Мой идеальный мир лопнул, как дешевый мыльный пузырь.

Машины нет. Денег нет. Квартиры нет.

Я осталась с маленьким ребенком на руках, без работы, без образования (зачем оно мне, я же удачно вышла замуж!) и с мужиком-алкоголиком, у которого миллионные долги.

Бумеранг, который я так старательно запускала в спину своей сестре, развернулся и ударил меня прямо в лоб. И удар оказался смертельным.

В детской громко, надрывно заплакал Даня.

— Ма-а-ам! Кушать хочу! — раздался его жалобный голосок.

Я медленно повернулась в сторону детской. У меня не было сил даже на то, чтобы пойти и успокоить его. У меня не было сил жить.

Я опустилась на корточки прямо посреди гостиной, обхватила голову руками и завыла.

Как же я ненавидела Оксану в этот момент! Ненавидела за то, что она оказалась такой сильной. Ненавидела за то, что без нее вся моя жизнь превратилась в жалкую, вонючую помойку.

Я думала, что уничтожила ее. А оказалось, что я уничтожила саму себя.

И самое страшное заключалось в том, что это было только начало моего персонального ада.

Телефон Артема, валяющийся на столе, снова зажужжал. На экране высветился номер: «Взыскание задолженности».

Симфония нашего падения продолжалась. И в ней не было ни одной фальшивой ноты. Справедливость настигла нас так быстро, что мы даже не успели испугаться. Мы просто захлебнулись в собственной грязи.

Тишина в закрытой клинике была абсолютной, почти звенящей.

Я лежала на идеальной, в меру жесткой больничной кровати и смотрела в белый потолок. За тонированным окном палаты стояла глубокая, непроглядная ночь. Моя последняя ночь перед тем, как я лягу на операционный стол.

На электронных часах над дверью светились красные цифры: 02:15.

Сон не шел. Как бы сильно я ни устала за эти безумные дни, как бы ни был истощен мой организм опухолью, мозг отказывался отключаться.

Я боялась.

Животный, липкий, парализующий страх сжимал мое горло невидимыми пальцами. Я была врачом. Я видела сотни смертей. Я знала, как легко и буднично обрывается человеческая жизнь.

Трансплантация печени — это не аппендицит. Это многочасовая, кровавая битва.

Я закрывала глаза и видела яркий свет бестеневых ламп. Слышала писк мониторов, отсчитывающих мой пульс. Представляла, как по моим венам пустят пропофол, и я провалюсь в черную, бездонную пустоту.

А что, если я оттуда не вынырну?

Что, если мое сердце, измученное стрессами, суточными дежурствами и предательством, просто не выдержит нагрузки? Что, если начнется массивное кровотечение? Опухоль могла затронуть крупные сосуды. Я знала статистику. Я знала процент летальности.

Слеза скатилась по моему виску, впитываясь в стерильную наволочку.

Я не хотела умирать. Только не сейчас. Не тогда, когда я поняла, как сильно хочу жить. Не тогда, когда моя жизнь, наконец-то, начала обретать смысл, а рядом оказался человек, который готов ради меня разорвать весь мир на куски.

Дверь палаты бесшумно приоткрылась.

Я резко повернула голову, смахивая слезу дрожащей рукой.

На пороге стоял Максим.

В тусклом свете ночника его фигура казалась еще более огромной, заполняющей собой все пространство комнаты. Он был одет в простые темные штаны и черную футболку, которая плотно облегала его широкую грудь. Он тоже не спал.

Максим бесшумно прикрыл за собой дверь и подошел к моей кровати.

Его взгляд, обычно такой жесткий и непроницаемый, сейчас был мягким, почти болезненно-нежным. Он сел на край матраса, и кровать слегка прогнулась под его тяжестью.

— Почему ты не спишь? — его голос прозвучал тихо, с легкой, бархатистой хрипотцой, от которой у меня по спине побежали мурашки.

— Не могу, — честно призналась я. Голос дрожал. — Мне страшно, Макс. Мне так чертовски страшно.

Он тяжело вздохнул, и его большая, горячая ладонь легла на мою щеку. Большой палец мягко стер влажную дорожку от слез. От одного этого прикосновения меня накрыло такой волной тепла, что страх на секунду отступил.

— Я знаю, маленькая. Я знаю, — прошептал он, глядя мне прямо в глаза.

— Я ведь медик, Максим. Ты не сможешь навешать мне лапши на уши, — я попыталась горько усмехнуться, но губы дрожали. — Я знаю все риски. Я знаю, что завтра могу просто... не проснуться. Я закрою глаза, и всё. Темнота. Навсегда.

Его челюсти сжались. В серых глазах вспыхнул такой яростный огонь, что мне стало жарко.

— Послушай меня, Оксанка. Внимательно послушай, — он наклонился ближе, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. — Завтра операцию буду делать я. Моими руками. Я не позволю тебе уйти. Слышишь? Я вытащу тебя с того света, даже если мне придется спуститься туда и лично вырвать тебя из рук смерти.

Я смотрела в его глаза и видела там абсолютную, фанатичную уверенность. Он не просто обещал. Он клялся своей собственной жизнью.

— А если что-то пойдет не так? — прошептала я, цепляясь за его руку, которая лежала на моей щеке.

— Ничего не пойдет не так, — отрезал Максим. — У меня лучшая бригада. У меня лучшее оборудование в этой чертовой стране. И у меня есть ты. Моя женщина. Я потерял тебя однажды, пять лет назад. Я прожил эти пять лет в гребаном аду, без тебя. Думаешь, я позволю какой-то опухоли забрать тебя у меня сейчас?

Слова ударили прямо в сердце.

«Моя женщина».

Господи, как давно я не чувствовала себя женщиной. Не тягловой лошадью, не банкоматом, не удобной соседкой по квартире, которой была для Артема. Женщиной. Желанной, любимой, драгоценной.

— Макс... — мой голос сорвался. Слезы снова хлынули из глаз, но это были уже другие слезы. Слезы абсолютного облегчения и сумасшедшей, разрывающей грудь нежности.

Я подалась вперед и уткнулась лицом в его грудь.

Он мгновенно обхватил меня своими сильными руками, прижимая к себе так крепко, словно пытался спрятать меня внутри себя, укрыть от всего мира. Я вдыхала его запах — смесь хвои, чистого белья и его собственного, неповторимого мужского аромата.

Я слышала, как мощно и ровно бьется его сердце под тонкой тканью футболки.

Моя стена. Моя крепость. Мой мужчина, который вернулся из мертвых, чтобы спасти меня.

— Я так устала быть сильной, Максим, — прорыдала я ему в грудь, сжимая в кулаках его футболку. — Я так устала тащить всё на себе. Принимать решения, спасать, прощать, платить... Я больше не могу.

— Тебе больше не нужно быть сильной, моя хорошая, — он зарылся лицом в мои волосы, судорожно целуя мою макушку. — Всё. Твоя война закончена. Теперь я буду решать все проблемы. Я буду принимать удары. А ты будешь просто жить. И быть со мной.

Его руки гладили мою спину, плечи, шею. Каждое прикосновение было пропитано такой невероятной, бережной любовью, что я чувствовала, как растворяюсь в нем.

Я подняла голову. Наши губы оказались совсем рядом.

Воздух в палате вдруг стал густым, тяжелым, наэлектризованным. Я видела, как потемнели его глаза. Как расширились зрачки, затапливая радужку черным омутом.

— Поцелуй меня, — выдохнула я прямо в его губы.

Максим издал глухой, хриплый стон.

Он накрыл мои губы своими. Нежно, осторожно, словно боялся сломать меня. Но я не хотела осторожности. Я хотела почувствовать, что я жива. Что он жив. Что мы здесь, вместе, в эту последнюю ночь перед боем.

Я обхватила его за шею, притягивая к себе, и углубила поцелуй.

Вся моя боль, весь мой страх, всё отчаяние последних дней выплеснулись в этом поцелуе. Он ответил мне с такой же отчаянной страстью. Его язык властно и жарко проник в мой рот, сплетаясь с моим.

Вкус его губ сводил меня с ума. Это был вкус жизни.

Его большие, горячие ладони скользнули по моей спине, забираясь под тонкую ткань больничной пижамы. От прикосновения его пальцев к моей голой коже меня пробила крупная дрожь.

— Тебе нельзя... ты слабая... — прохрипел Максим, с трудом отрываясь от моих губ. Его дыхание было тяжелым, грудь высоко вздымалась. — Тебе нужно беречь силы для завтра.

— Моя единственная сила — это ты, — я смотрела на него затуманенным взглядом. — Пожалуйста, Макс. Я хочу забыть обо всем. Я хочу быть только с тобой. Прямо сейчас.

Он смотрел на меня несколько долгих секунд, а затем его глаза вспыхнули первобытным, мужским огнем.

Он одним плавным движением стянул с меня больничную рубашку.

Я инстинктивно сжалась. Мне стало страшно и стыдно. За последние месяцы я сильно похудела. Моя кожа была бледной, ключицы остро выпирали, а на сгибах локтей виднелись уродливые желто-синие синяки от катетеров и капельниц. Я больше не была той красивой, цветущей девушкой, которую он помнил. Я была измученной, больной женщиной.

Я попыталась прикрыть грудь руками.

— Не надо... я страшная сейчас... худая...

Но Максим мягко перехватил мои запястья и развел руки в стороны.

Он посмотрел на мое обнаженное тело так, словно перед ним была самая прекрасная картина в мире. В его взгляде не было ни капли жалости. Только абсолютное, слепое восхищение и безумная, сжигающая нежность.

— Ты идеальная, — хрипло произнес он. — Ты самая красивая женщина на свете, Оксанка. Моя девочка. Моя жизнь.

Он наклонился и прижался губами к моей шее. От этого поцелуя по моему телу прокатилась горячая волна. Я выгнулась навстречу его губам, тихо застонав.

Его поцелуи спускались ниже. По ключицам, по плечам, к груди. Он целовал каждый синяк на моих руках, словно пытался исцелить их своим теплом. Его прикосновения были обжигающими, но при этом невероятно бережными.

С Артемом всё всегда было по-другому. Быстро, эгоистично, ради физической разрядки. Я даже забыла, каково это, когда мужчина боготворит твое тело. Когда он исследует его так, словно это величайшая святыня.

Максим стянул через голову свою футболку, и я увидела его торс. Литые мышцы, широкие плечи, покрытые мелким блестящим потом, и шрамы. Много шрамов, которых раньше не было. Следы его тяжелой, опасной жизни вдали от меня.

Я протянула дрожащую руку и провела пальцами по длинному белому рубцу на его ребрах.

— Болело? — прошептала я.

— Без тебя всё болело, — ответил он, перехватывая мою руку и целуя ладонь.

Он стянул с меня остатки одежды и лег рядом, прижимая меня к своему горячему, твердому телу. Кожа к коже.

Я почувствовала, как пульсирует его желание. Но он не спешил. Он словно хотел насытиться мной, запомнить каждую клеточку моего тела.

Его руки ласкали меня, доводя до исступления. Я стонала, выгибаясь под его пальцами, забыв о том, где мы находимся, забыв о болезни, забыв о том, что завтра в это же время я буду лежать на хирургическом столе.

В этой палате, в этой ночи, существовали только мы.

Когда я была уже на грани, задыхаясь от страсти и нетерпения, он медленно вошел в меня.

Из моей груди вырвался громкий, сладкий вскрик. Я впилась ногтями в его широкую спину.

Максим замер, давая мне привыкнуть. Он нависал надо мной, глядя мне прямо в глаза. В его серых радужках плескалась такая бездонная, всепоглощающая любовь, что я почувствовала, как наворачиваются слезы.

— Я люблю тебя, Оксанка, — прохрипел он, начиная двигаться. Медленно, глубоко, до самой души. — Любил все эти пять лет. Каждую секунду.

— И я тебя люблю... — выдохнула я, подстраиваясь под его ритм. — Только тебя.

Это не был просто секс. Это было возвращение домой. Слияние двух изломанных, измученных душ, которые наконец-то нашли друг друга после долгой, страшной разлуки.

Каждый его толчок отзывался в моем теле взрывом удовольствия. Он двигался властно, но при этом невероятно нежно, контролируя свою силу, чтобы не причинить мне боль. Я чувствовала себя такой маленькой, такой хрупкой в его руках. И впервые в жизни мне это нравилось.

Я позволила себе быть слабой. Позволила ему взять всё под свой контроль.

Напряжение внутри меня закручивалось в тугую спираль. Я дышала прерывисто, цепляясь за его плечи, ловя его горячие губы.

Темп ускорился. Максим хрипло дышал мне в ухо, его движения стали резче, глубже.

— Макс... — простонала я, чувствуя, как мир вокруг начинает распадаться на миллионы сверкающих осколков.

— Давай, родная... я с тобой...

Спираль лопнула.

Меня накрыло такой мощной волной оргазма, что я закричала прямо ему в губы, содрогаясь всем телом. Вспышка света застлала глаза. Я летела в пропасть, но мне не было страшно, потому что он держал меня так крепко, что я никогда бы не разбилась.

Максим сдавленно зарычал, впившись пальцами в мои бедра, сделал несколько последних, сумасшедших толчков и замер, изливаясь в меня своим жаром.

Мы лежали, тяжело дыша, прижавшись друг к другу.

Его сердце колотилось как сумасшедшее, ударяясь о мою грудь. Я чувствовала, как по моему виску скатывается капелька пота.

Максим осторожно перевернулся на спину, увлекая меня за собой. Я легла на его широкую грудь, положив голову прямо туда, где билось его сердце. Он обнял меня обеими руками, укрывая нас одеялом.

Я закрыла глаза.

Впервые за много недель в моей душе царил абсолютный, хрустальный покой.

Страха больше не было. Не было паники. Не было тревожных мыслей о завтрашнем дне. Была только абсолютная уверенность в том, что этот мужчина, лежащий подо мной, сдержит свое слово. Он не даст мне умереть. Он вытащит меня.

— Спи, маленькая, — тихо сказал Максим, поглаживая меня по спутанным волосам. — Спи. Я буду охранять твой сон. До самого утра. А завтра мы начнем новую жизнь.

Я улыбнулась в темноту.

Его руки были самой надежной броней в мире. Я почувствовала, как тяжелые веки начинают слипаться.

Завтра будет тяжелый день. Завтра будет боль. Завтра будет битва.

Но сегодня я наконец-то была дома. Я была защищена. Я была слабой женщиной за спиной самого сильного мужчины.

И под мерный, убаюкивающий стук его сердца я провалилась в глубокий, спасительный сон. Сон, в котором не было ни опухолей, ни предателей, ни страха. Был только он. И наша любовь, которая оказалась сильнее смерти.