Вой сирены вгрызался в мозг, пульсируя где-то на уровне затылка тупой, ноющей болью. Дворники остервенело размазывали по лобовому стеклу грязный осенний дождь. Желтые фонари спального района сливались в одну сплошную, размытую линию.

Я прикрыла глаза, привалившись виском к холодному стеклу служебной «Газели».

Спина не просто болела — она горела огнем. Сутки на ногах. Сутки в этом пропахшем корвалолом, кровью и дешевым спиртом салоне скорой помощи.

— Оксан, ты живая там? — хрипло спросил Михалыч, наш бессменный водитель, лихо выворачивая руль, чтобы объехать припаркованную прямо на повороте легковушку.

— Живая, Михалыч, — выдохнула я, не открывая глаз. — Просто батарейка села.

— Ничего, сейчас на подстанцию вернемся, чайку горячего бахнешь. Может, даже поспать минут сорок удастся, если диспетчерская сжалится.

Сжалится. Как же.

В городе бушевал грипп, бригад катастрофически не хватало, и мы мотались от вызова к вызову, как заведенные. Бабушки с давлением, алкаши с белой горячкой, дети с температурой. Бесконечный конвейер чужой боли, в котором я тонула каждую смену.

Я стянула с рук синие резиновые перчатки, бросила их в желтый пакет для отходов и посмотрела на свои пальцы. Кожа пересохла от антисептика и потрескалась. Ногти коротко острижены — никакого маникюра, никаких колец.

Даже обручального.

Я сняла его еще утром, перед первым вызовом к автоаварии, чтобы не зацепиться и не порвать перчатку. Теперь золотой ободок сидел в нагрудном кармане синей форменной куртки, прямо у сердца.

Я машинально прижала ладонь к карману, нащупывая твердый металл.

Артем. Мой муж. Моя стена, моя любовь, мой… совершенно чужой в последнее время человек.

В груди привычно заныло. Я достала телефон из кармана штанов и разблокировала экран. Ни одного сообщения. Последний раз он писал вчера вечером. Короткое, сухое:«Долетел нормально. В гостинице. Устал, ложусь спать. Не скучай».

И все. Ни смайлика, ни привычного«целую, моя девочка».

В последнее время его словно подменили. Артема повысили в должности полгода назад, и с тех пор его жизнь превратилась в череду бесконечных командировок. Казань, Новосибирск, Питер. Я видела мужа от силы несколько дней в месяц.

И каждый раз, когда он возвращался, между нами словно вырастала невидимая ледяная стена. Он был раздраженным, вечно уставшим, прятал телефон экраном вниз и уходил в другую комнату, когда ему звонили.

— Опять своему ненаглядному пишешь? — усмехнулся Михалыч, заметив, как я гипнотизирую пустой экран чата.

— Да нет, — я поспешно убрала телефон. — Просто время смотрю.

— Эх, Оксанка. Золотая ты девка, работящая. Всю семью на себе тащишь, ипотеку эту проклятую платишь, пока твой по командировкам прохлаждается.

— Он работает, Михалыч, — тихо, но твердо отрезала я, защищая мужа скорее по привычке, чем от чистого сердца. — Для нас старается.

— Ну-ну, — хмыкнул водитель, тормозя у обшарпанного здания нашей подстанции. — Иди грей чайник, мать Тереза.

Я вылезла из машины в промозглую сырость ноябрьской ночи. Ветер тут же забрался под куртку, заставляя поежиться.

Ноги гудели так, словно к ним привязали по пудовой гире. Я поднялась на второй крыльцо, толкнула тяжелую дверь и вошла в теплое, прокуренное помещение подстанции.

Здесь пахло кофе, мокрыми куртками и усталостью.

В комнате отдыха на продавленном диване спал фельдшер со второй бригады, накинув на лицо куртку. Возле стола сидела диспетчер Зинаида Петровна — тучная женщина с ярко накрашенными губами, нервно щелкая мышкой.

— Смирнова! — рявкнула она, заметив меня. — Только не раздевайся.

— Зинаида Петровна, имейте совесть, — взмолилась я, останавливаясь на пороге. — Мы шесть часов без заезда. Я даже в туалет не ходила. Дайте хоть чашку чая выпить!

— Чай потом попьешь, Смирнова. У меня вызов горит! Красный код!

Сон и усталость как рукой сняло. Красный код — это всегда экстренно. Это угроза жизни.

— Что там? — я мгновенно подобралась, профессиональные инстинкты взяли верх над измученным телом.

— Ребенок. Три года. Судороги на фоне высокой температуры. Температура не сбивается, мать в истерике. Элитный поселок «Изумрудная долина», адрес я тебе на планшет скинула. Лети, Оксанка, мальчонка там совсем горит!

Сердце пропустило удар. Дети.

Вызовы к детям всегда давались мне тяжелее всего. Не только потому, что это огромная ответственность, но и потому, что каждый такой вызов бил по моим самым больным, самым незаживающим ранам.

Я бесплодна.

Этот диагноз прозвучал два года назад как приговор. Три года попыток, десятки врачей, болезненные процедуры, море пролитых слез на плече у Артема. И финальный вердикт профессора в дорогой клинике:«Мне очень жаль, Оксана Николаевна. Естественным путем вы забеременеть не сможете. Да и ЭКО в вашем случае — огромный риск с минимальными шансами».

Артем тогда сказал, что ему все равно. Сказал, что любит меня, а дети… ну, значит, не судьба. Поживем для себя.

Но я видела, как гаснет его взгляд, когда на улице он смотрел на молодых отцов с колясками. Я чувствовала, как он отдаляется. Моя вина перед ним съедала меня заживо каждый день. Я не смогла дать ему самое главное — наследника.

Именно поэтому я брала суточные дежурства одно за другим. Чтобы не сидеть в пустой квартире. Чтобы не сойти с ума от тишины, в которой никогда не зазвучит детский смех. Чтобы спасать чужих детей, раз уж не могу родить своего.

— Уже бегу! — крикнула я Зинаиде Петровне, подхватывая тяжелый оранжевый чемодан с медикаментами, который даже не успела поставить на пол.

Я вылетела обратно под дождь.

— Михалыч, заводи! — закричала я, открывая дверь машины. — «Изумрудная долина»! Ребенок, судороги, мигалки на полную!

Михалыч не задал ни одного вопроса. Двигатель взревел, и наша побитая «Газель» с воем сорвалась с места, разрезая ночную тьму проблесковыми маячками.

Мы летели по мокрым улицам, игнорируя светофоры. Я открыла планшет, вчитываясь в карту вызова.

Мальчик, 3 года. Температура 40.2. Судорожный синдром. Аллергий нет.

— Готовь литическую смесь, Оксан, — крикнул Михалыч с переднего сиденья. — Долетим минут за десять, дороги пустые!

Я кивнула самой себе, щелкнула замками на чемодане и привычными, отточенными до автоматизма движениями начала набирать в шприц препараты. Анальгин, супрастин, но-шпа. Дозировка строго по весу. Руки больше не дрожали, усталости не было. Был только чистый адреналин и пульсирующая мысль:только бы успеть.

«Изумрудная долина» встретила нас высоченным кованным забором и шлагбаумом.

Охранник в будке, увидев мигалки, мгновенно поднял стрелу, и мы влетели на территорию элитного жилого комплекса.

Здесь пахло деньгами. Огромные, красивые дома, ухоженные газоны, дорогие иномарки на парковках. Контраст с нашими хрущевками на окраине был настолько разительным, что казалось, мы въехали в другой мир.

— Третий подъезд, Михалыч! — скомандовала я, глядя в планшет.

Машина резко затормозила у мраморных ступенек. Я выскочила из салона, сжимая в руке чемоданчик.

Консьерж за стеклянными дверями тут же вскочил, открывая мне путь.

— Вам на двенадцатый этаж! Пентхаус! — крикнул он, вызывая лифт своей карточкой. — Скорее, там плачут!

Я влетела в зеркальную кабину лифта. Яркий свет безжалостно высветил мое отражение. Растрепанные, влажные от дождя волосы, бледное лицо с синяками под глазами, помятая синяя куртка с пятнами от чужой крови на рукаве.

Я выглядела чужеродным элементом в этой роскоши красного дерева и золотых зеркал.

Но мне было плевать. Там, наверху, задыхался ребенок.

Лифт бесшумно скользнул вверх. Цифры на табло мелькали с бешеной скоростью.

Десятый. Одиннадцатый. Двенадцатый.

Двери плавно разъехались в стороны.

На этаже была всего одна квартира. Огромная двустворчатая дверь из массива дуба.

Я подбежала и со всей силы нажала на кнопку звонка. Потом еще раз. И еще.

За дверью послышались торопливые шаги. Щелкнул дорогой замок.

— Господи, наконец-то! Где вас носило, мать вашу?! — раздался резкий, раздраженный мужской голос.

Дверь распахнулась.

Я шагнула вперед, открывая рот, чтобы привычно сказать: «Скорая вызывали? Где пациент?».

Но слова застряли в горле.

Я замерла. Воздух выбило из легких, словно меня с размаху ударили под дых бейсбольной битой.

Чемоданчик в моей руке дрогнул.

На пороге элитного пентхауса стоял мужчина.

На нем были серые, мягкие домашние штаны. Те самые штаны, которые я подарила ему на прошлый Новый год. Те самые, которые он так любил носить дома по выходным.

Его волосы были слегка растрепаны, на подбородке виднелась легкая щетина.

Это был Артем.

Мой муж.

Мой законный муж, который сейчас должен был спать в гостиничном номере в Казани.

Он смотрел на меня. Я смотрела на него.

Его лицо стремительно теряло краски, становясь серым, под цвет тех самых проклятых штанов. Глаза, мои любимые карие глаза, расширились от животного, неподдельного ужаса.

— Оксана?.. — его голос дрогнул, ломаясь на высокой ноте.

Я не могла пошевелиться. Мой мозг отказывался обрабатывать информацию. Что он здесь делает? Чья это квартира? Почему он в домашнем? Где ребенок?

Это какая-то ошибка. Галлюцинация. Я просто переутомилась на смене. Сейчас я закрою глаза, открою, и видение исчезнет.

Но видение не исчезло.

За спиной Артема послышался женский плач и быстрые шаги.

— Тем, ну что там? Это врачи?! — раздался до боли знакомый, звонкий женский голос.

Из глубины роскошного, залитого теплым светом коридора выбежала девушка.

На ней был короткий шелковый халатик цвета пудры. Тонкие бретельки спадали с плеч. Волосы небрежно собраны в пучок.

Это была Настя.

Моя младшая, родная сестра. Настя, которая звонила мне три дня назад и жаловалась, что ей не хватает денег на маникюр. Настя, которую я растила и баловала, потому что наша мать всегда была занята только собой.

На руках Настя держала маленького, раскрасневшегося от жара мальчика лет трех.

Мальчика со светлыми кудряшками.

Мальчика, чьи огромные, испуганные карие глаза были точной, стопроцентной копией глаз Артема.

Настя подбежала к дверям и резко затормозила, налетев на спину Артема. Она выглянула из-за его плеча.

Наши взгляды встретились.

Настя побледнела так резко, что я испугалась, что она сейчас упадет в обморок прямо с ребенком на руках.

Она судорожно втянула воздух, сильнее прижимая к груди всхлипывающего мальчика.

— О-оксана? — прошептала моя сестра, пятясь назад, словно увидела привидение.

— Т-тетя Сюша? — пролепетал мальчик, глядя на меня горящими от температуры глазами.

Тишина в коридоре стала оглушительной. Густой. Тягучей, как смола.

Я стояла на пороге их идеального мира в своей грязной, провонявшей чужой болью форме.

Мой муж.

Моя сестра.

И их ребенок. Ребенок, которого, судя по возрасту, они зачали как раз в тот год, когда я бегала по врачам, глотая гормональные таблетки и рыдая ночами от безысходности.

Пол под ногами качнулся. Мир, который я так старательно строила, который берегла и ради которого жила, в одну секунду рухнул, разлетевшись на миллион острых, режущих осколков.

И каждый из этих осколков впился мне прямо в сердце.