— А на камерах ничего нет, — сообщил Тим, когда я вернулась в аппаратную, — ничегошеньки.

— Как так? — удивилась я.

— Вот.

Парень остановил на мониторе изображение пустой комнаты и вернул картинку на полчаса назад. Ничего не изменилось. Кровать застелена, распялка для одежды рядом не тронута. Что тогда видела я?

Я опустилась на стул дежурного и машинально допила свой остывший чай. Тим сидел рядом и помалкивал. От любопытства худое лицо его заострилось и стало похоже на крысиное.

Я запустила рабочий режим камеры в тринадцатом номере. Никакого шума из-за убийства поднимать не стали. Привыкли. Люди на первом этаже продолжали употреблять напитки, грызть чипсы и сухарики. Слушали тягучие баллады скучной мадам Аббы на фортепьяно. Наверху открывались и закрывались двери, и ритмично скрипели кровати.

В загадочный тринадцатый вошла полная блондинка с копной кудряшек на голове. Сняла через голову голубое атласное платье. Осталась в полном наборе белья, от черных шелковых чулок до жемчужных бантиков на немаленьком корсете.

— План по мертвякам выполнен на сегодня, — сказал хрипло тощий Тимоти, — маньячина режет стройняшек до двадцати, а эта милфа — баба будь-здоров за сорокет.

Я невольно поглядела на парня. «Милфа» у него прозвучало как «нимфа».

Нимфа явно ждала кого-то определенного. Интересно, как? Ведь жетоны крутятся в барабане на всеобщем обозрении. В комнату ворвался юркий паренек и с разбегу запрыгнул на женщину. Облизывал и повизгивал, как щенок. Тетка обрадовалась, она дождалась кого хотела.

— Это Шнурок, шантрапа вокзальная, для него стырить правильный жетон — раз плюнуть. Сходи доложи Голди, надо их наказать за нарушение правил, — заявил Тим. Глаз от парочки не отрывал.

Я хотела было послать его подальше, с какого перепуга он мной командует? Но было интересно посмотреть, что делает коронер. Да и от многочисленных картинок на мониторах подташнивало уже.

Тимоти поклялся чуть ли не самой жизнью, что глаз от экранов не отведет. Я побежала вниз.

Грегори Маркс сидел на кухне. Его темный плащ висел на стене, а сапоги стояли возле старинной плиты. Кто-то добрый зажег в ней огонь. Березовый уголь трещал и нес тепло. Над кружкой коронера поднимался пар и аромат хлеба.

— Мммм! Как пахнет!

Я посмотрела на носки чиновника. Яркие, теплые, с веселыми оленями на голени.

— Нарядно, — не смолчала я, уселась на пустой стол у печки.

Маркс встал, снял белую чашку с крючка и отлил горячий грог из своего бокала. Протянул мне:

— Я погорячился там у реки, Лола. Расскажи, пожалуйста, что ты видела.

Виноватый вид он делал удачно. Можно было даже поверить.

— Камера ничего не зафиксировала, — предупредила я на всякий случай.

Коронер кивнул.

— Голди мне сказал. Давай потом внимательно посмотрим вместе. Ладно?

Я удивилась. Он хочет подружиться как бы? Я рассказала, что видела собственными глазами.

Я уже признавалась как-то, что коронер мне нравится. Рост, лицо, шея, зад. Но его истерическая манера орать и подозревать всех подряд сводит всю симпатию на нет. Если человек считает тебя виновной в происшествии, когда тебя рядом в природе не существовало, он дурак. Идиот конченый. И жаль, что у него офигительная улыбка.

— Есть у тебя мысли? — спросил Маркс. Неожиданно.

— У меня? — я переспросила на всякий случай. Глотнула его грог. Если ром там был, то весь испарился.

— Понимаешь, Ло, — он присел рядом со мной на стол, — после сегодняшнего убийства у меня закончились предположения. Ты, наверное, не поверишь, но я не знаю ни одного душегуба, умеющего ходить сквозь стены.

Я хотела рассказать старую шутку про метро в Париже, но посмотрела в открытое лицо парня и решила промолчать. В конце концов, мне тоже не доводилось слышать о таких умельцах. Может быть, потому, что ни один из них не пойман?

Я озвучила свою последнюю мысль.

Грег улыбнулся своей знаменитой улыбкой:

— Все равно, малышка, делать что-то надо. Мы не можем позволить извращенцу перерезать всех дам с пониженной социальной ответственностью, как кур. Это не по закону. Да и девчонок жалко.

— Почему же Дикое сердце извращенец? Ни одна из жертв в контакте с ним не была.

Вот это он мастер! Я заметить не успела, как стала заглядывать коронеру в рот, как младшеклассница.

— По-твоему, резать проституток и не спать с ними — это нормально? — усмехнулся Маркс. Протянул руку и осторожно заправил мне за ухо прядь волос. Пах сигарным дымом, револьверной смазкой и очень глубоко дорогими женскими духами.

Я спрыгнула со стола. Смутилась:

— Я не знаю.

— А я знаю, — он снова улыбнулся тепло, — сейчас уйдут последние посетители и можно запись посмотреть без помех. Ты ведь не хочешь спать, детка?

Какое там спать! От ласковой улыбки этого господина у меня пульс грохотал в затылке и во рту пересыхало.