В КПЗ меня посадили одну — что уже само по себе означало, что я прохожу по довольно серьёзному делу. Я понимала: вряд ли мне кто-то поможет…. Рассчитывать не на кого — придётся выпутываться самой.
Начать соображать. Потому что никаких других инструментов и орудий, кроме собственной головы, у меня сейчас не было.
А я не гений типа Такуди. Даже не самая сильная аспирантка в моей группе. Моя головёнка никогда особенно не соображала вне рамок моей специальности. В вузе в России, не говоря уже о школе, я была выдающейся, что позволило мне пройти конкурс и поступить в аспирантуру Университета Лос-Анджелеса; но приехав сюда, бывшая звезда курса Этна Хрисонопуло оказалась в группе ребят на порядок толковее.
Мои таланты лежали исключительно в сфере «болтологии», как сказал бы Такуди. Больше я ничего не умела.
Но не беда. Я слышала, в тюрьме быстро обучают новым специальностям, да и диссертацию будет время написать — ха-ха… Меня отвезли в «Твин Тауэрс» — коррекционное заведение в центре Лос-Анджелеса, где я должна была ожидать суда.
Мои мысли обратились к нашему недавнему прошлому с Вассилисом… выходило, что он с самого начала вёл какую-то свою игру, подозревая меня в шпионаже. А я, дура наивная, даже не скумекала.
******************************************************************************
…Как-то, находясь в доме Такуди, я услышала равномерные стуки, которые доносились со двора. Выглянула: он одиноко кидал мяч в баскетбольную корзину.
— Решил размяться, — пояснил он. Странно, что такой греческий колосс вообще не пошёл в баскетболисты!
— Дай мне. Я тоже хочу попробовать, — попросила я. Тот с ухмылкой протянул мне мяч; конечно, забросить его в корзину не получилось, с моим-то росточком.
— В детстве я его боялась, — указала я на мяч. — Бывало, играем в школе в волейбол на уроке физкультуры, и тут вдруг мяч летит в мою сторону! Мне бы отбить, но я вечно в ступоре стою, так и замираю: он же сейчас меня зашибёт! Пропускаю мяч, он летит на пол, а наша команда на меня орёт хором — всех подвела…
— Прогуляемся, — указал Такуди на машину. — Недалеко: съездим на побережье Санта-Моники, там сейчас меньше народу, уже вечереет. Найдём свободную сетку и поиграем в волейбол на закате.
Я, при всей моей ненависти к волейболу, идущей с детства, возразить не посмела: все эти месяцы, что мы встречались с Такуди, мы просто… спали. Никаких совместных прогулок и мероприятий. Даже в кино ни разу не пригласил. Просто укладывал меня в койку, когда ему вздумается; я обслуживала его в сексуальном отношении, как ему хотелось, сама, конечно, получая при этом нехилое удовольствие, — но… никаких свиданий, никаких ресторанов, кафе, прогулок, музеев, парков, поездок.
Только секс. Ничего больше.
Такуди бессовестно пользовался моим телом; и я безвольно ему это позволяла. Никакой застенчивости во мне не осталось; я была влюблена слишком сильно.
— Лучше в купальнике… у тебя есть такой, который… не раздельный? Чтобы удобнее было играть?
— А если на пляже в песке осколки? — поёжилась я.
— Надень эти свои… сабо.
— Они называются кроксы, — засмеялась я. — Все это знают.
Встав по другую сторону сетки, Такуди принялся гонять меня.
— Это нечестно, — запыхавшись, просила я. — Подавай так, чтобы мне было удобнее отбить, а то скачу за мячом туда-сюда.
Но «мерзкий Вася» оставался верен себе даже во время игры и исподтишка гадил. Я проскользнула под сеткой и шутливо бросилась на него. Он швырнул меня на песок и взялся изводить жестокой щекоткой; я орала и извивалась, все мои волосы были в песке.
— Хочешь, чтобы это прекратилось? Говори, на кого работаешь, — неумолимо пытал меня «Васёк»; я, чуть не икая от хохота, вымолвила:
— На Дору!
— Какая ещё, нафиг, Дора?
— Дора Коупленд, декан факультета романо-германской филологии! Мой работодатель! — корчилась я.
— Ничего себе выдержка, — похвалил Такуди. Но я уже привыкла, и мне стало приятно; особенно когда он щекотал бёдра.
— Что это ты стонешь? — подозрительно склонился ко мне «Васька».
— Я притерпелась, и мне понравилось.
Такуди встал, отряхнулся от песка. Я вскочила и побежала к кромке воды следом за ним. Взгромоздилась к нему на колени, пока он сидел на скамейке, провожая взглядом готовое нырнуть в океан солнце. Он никогда не обнимал меня, не ласкал, даже не целовал, если не во время секса; вот и сейчас, когда я повисла у него на шее, его руки остались опираться по бокам от меня на спинку скамьи. Я тихо попросила:
— Обними меня. Ну жалко тебе, что ли?
Помедлив, он нехотя всё-таки до меня снизошёл. Сделал замечание:
— Только хватит пыхтеть мне в шею.
— Это от усталости. Не отдышаться теперь. Быстро выдохлась, видишь же, какая я анемичная, — прижимаясь губами к его шее, прохныкала я в полушутку. Он притиснул меня к себе крепче, и я осмелела:
— Можно тебя поцеловать?
Вне секса у нас никогда не было никаких поцелуев и объятий — и сейчас я особенно остро ощутила, что мне надо это попробовать.
Добрый Вася вторично пошёл навстречу наивной «девочке для секса». Целовался он превосходно — так же, как делал всё остальное. Сперва он неохотно сделал мне одолжение; но в процессе мы оба распалились, Вассилис вошёл во вкус и глуховатым от страсти голосом распорядился:
— Поехали домой.
— Нет, поцелуй ещё, пожалуйста, — прохныкала я; Вассилис продолжил меня зацеловывать, после чего потащил к машине, которая стояла в укромном месте подальше от парковки, за кустами на берегу.
— Сама виновата. Я предлагал доехать до дома, — я опомниться не успела, как Вассилис стащил с меня слитный купальник, оставив полностью обнажённой. Мне всегда казалось это дикой пошлостью — заниматься сексом в машине; но сейчас, на заднем сидении, я была в абсолютном плену человека, который меня подминал, и рассудила, что сопротивление бесполезно. Так что меня снова поимели — жадно и грубо, да в придачу в неудобной позе. Потом он сполз с меня, пересел на водительское сидение и с трудом дорулил до дома — хорошо хоть, ехать было всего пятнадцать минут.
— Я тебя ненавижу, — шепнула я, когда мы уже лежали в постели и я внимательно рассматривала каждый сустав его пальцев. — За то, что я тебя люблю, а ты меня — нет.
— Совершенно верно. Ну, целуешься ты и впрямь как влюблённая, — сухо подтвердил Такуди. Я засмеялась, укладываясь головой к нему на грудь:
— А и ладно. Зато тебе не понять, как это приятно: с восторгом рассматривать любимого человека и восхищаться им. Я таких рук никогда не видела. Представляю, как удобно работать такими пальцами.
— С чем угодно, кроме мелких винтиков, — недовольно вспомнил Такуди. — На самом деле, это у тебя руки красивые. Ногти — просто настоящее украшение, я натуральных ногтей такой красивой формы никогда не встречал. По-моему, это совсем не русские ногти.
— Конечно. Греческие, — засмеялась я. — Всё самое лучшее делают в Греции. Как там говорит старая присказка? «В Греции всё есть». Значит, все макеты техники, все установки ты… как это по-русски-то… ффух… создаёшь и устанавливаешь сам? За запертыми дверьми комнат своего дома, в своей сверхсекретной лаборатории?
— Опять ты об этом? Даже не просись туда, — помрачнел Такуди.
— Да и не надо. Слушай, а почему ты всё время интересуешься, у кого я работаю? Хочешь жалобу декану написать? Или тебя интересует имя заведующего моей кафедрой? Это профессор Брайан Хёрли, не веришь — можешь посмотреть на сайте. Мой непосредственный начальник — он.
Такуди не ответил. Я подобралась к его виску, провелась пальцами. Вассилис недовольно поморщился:
— Что ты так любишь перебирать мои волосы?
— Никогда не встречала подобную густоту, — кончиками пальцев играя с его волосами, призналась я. — Один парикмахер сказал, что чем больше волос на висках — тем лучше ситуация с волосами у человека. А у меня, в отличие от некоторых, они на висках уже редкие… потеряла половину волос из-за анемии, представляешь. Но сейчас мне лучше: Жанна научила, как выбирать продукты на местных фермерских рынках, и терапевт хороший препарат железа подобрал. Зачем тебе так много волос — ты мужчина, тебе и лысому нормально! Отдал бы мне, — завистливо вздохнула я.
— Это с тех пор ты такая алчная? Компенсируешь убогое анемичное детство? — желчно спросил Такуди, вставая с постели. Но я к его подкусываниям и ядовитым подъелдыкиваниям привыкла: просто научилась их игнорировать. Поэтому кинулась ему на шею и принудила лечь обратно.
— Хрисонопуло, мне работать надо.
— Ну полежим ещё пять минуточек! — взмолилась я.
— Две минуты. И не рассчитывай что-то за эти две минуты у меня выпытать.
— Зачем мне что-то у тебя выпытывать? — не поняла я. — Полежим молча.
— С тобой могло бы быть даже неплохо, — похвалил он, — не будь ты такой двуличной сволочью.
— Да не такая-то я и сволочь, — удивилась я. — Ну ты мизантроп чёртов. Ещё и параноик к тому же. Греческий мизантроп и параноик из гадостного и вражеского Евросоюза. Мерзкий Вася! Наимерзейший. Архимерзкий Васёк! Дрянной Васька — вот ты кто!
Такуди сковал меня одной богатырской рученцией, чтобы не удалось вырваться или отвертеться, а другой — хладнокровно и методично отщёлкал мне своими жилистыми деревянными пальцами по лбу десять довольно болезненных щелчков; затем насмешливо чмокнул в горящий лоб, унимая боль. Любые его поцелуи подчиняли меня и лишали остатков всякой воли; поэтому я, моментально выкинув из головы его оскорбления, задремала от любовной усталости у него на груди. Он тоже ненадолго отключился, судя по ровному дыханию; но проснулась в постели я уже одна — он опять работал за запертой дверью.
Причём я бы даже не поручилась, за какой именно: в доме обычно заперты бывали все двери, и звуки не всегда выдавали местоположение моего странного греческого любовника.
**************************************************************************************
Сейчас мне стало очевидно то, что тогда за романтическим флёром даже не приходило в голову: Такуди был уверен, что «разоблачил шпионку». И вёл какую-то свою игру. Это уж без сомнений. А я — наивная дура — стала чьим-то орудием, меня попросту подставили.
Я подозревала — кто; но не подозревала, зачем, в какой игре я прохожу пешкой, и как мне доказывать собственную непричастность.
…Когда в страшной тревоге меня после законного звонка навестили Жанна и её отец — Сергей Костелаки — я предложила им идею:
— Ребята, надо действовать в двух направлениях. Во-первых — доказать, что видео, где я шурую в лаборатории Такуди, сфабриковано.
— Его уже проверили две группы аналитиков. Подлинное, — испуганно поведала Жанна.
— Сергей Олегович, вы пробовали поговорить с Вассилисом?
— Пробовал, Этна. Он меня даже слушать не стал, сразу выставил.
Я вздохнула.
— Остаётся второе. Можно как-то установить подслушивающее устройство у Афанасьева? Ну… или… у Панайота Хрисонопуло — моего… отца? Андрей только на прошлой неделе нёс какую-то чушь про разработки Такуди, я не вникала, — а теперь, мне кажется, за всем этим может стоять Хрисонопуло.
Мы успели уже переговорить с адвокатом, которого мне назначил штат; тот пришёл в ужас от наших «русских идей», пояснив, что в суде вовсе не обязательно примут к рассмотрению доказательства, добытые подобным способом, — зато тех, кто пользуется противозаконными методами, нарушив презумпцию невиновности прослушиваемых лиц, обязательно ожидает приличный срок за нарушение закона о неприкосновенности частной жизни. Конечно, бывали случаи, когда суд и жюри присяжных шли навстречу; но ситуации там были исключительные, и он вовсе не уверен, что в нашем случае это сработает. Риск того не стоит.
— Я только в толк не возьму: ну украли они схемы шестого спутника — и что, всё равно всё всплыло, будет суд, и наверняка удастся доказать, что разработки похищены из лаборатории Вассилиса, а не велись другим агентством, — недоумевала я.
— Это не всегда просто доказать, — посчитал нужным вставить Сергей Олегович. — Агентство тоже довольно крупное, успешных и секретных разработок там достаточно, придётся попотеть.
— Хрисонопуло в том агентстве числится?
— Нет.
— В таком случае почему Афанасьев предлагал мне «пообщаться с отцом»?
— Не знаю, Этна. Не представляю, как Хрисонопуло может быть связан с происходящим. Но, я слышал, бывали ситуации, когда… не знаю, правда ли; только слухи. Не хотел тебе раньше рассказывать, потому что тогда, двадцать лет назад, суд доказал невиновность твоего отца, и я не видел смысла сплетничать, обижать тебя. Всё-таки отец есть отец. Понимаешь?
— Сергей Олегович, пожалуйста, расскажите, мне всё нужно знать — что угодно может помочь!
Костелаки вздохнул.
— Давно, в моей молодости, кое-кто из общих знакомых верил, что отец Такуди, Николас, не без оснований обвинил своего бывшего друга и коллегу Панайота Хрисонопуло в том, что тот присвоил себе изобретённый им вид генератора, опубликовав работу прежде, чем её успел отправить по инстанциям и запатентовать Николас Такуди. Хрисонопуло указал себя единственным автором проекта, хотя разработки велись совместные, а вклад Такуди был гораздо значительнее, по его словам; Такуди это просто подкосило. Те, кто его знал, говорили, он больше был похож, как ни странно, не на сына, а, видимо, на тебя, Этна: такой, знаешь, наивный и впечатлительный. Предательство друга и последовавший шумный успех Хрисонопуло, присвоившего себе изобретение, совершенно его сломали; и он умер от обширного инфаркта всего в сорок восемь. Николас Такуди пытался бороться, инициировал судебный процесс и дознание; но Хрисонопуло удалось выйти сухим из воды.
— Я не общалась с отцом с пятилетнего возраста, когда он оставил семью и переехал, — убито откинулась я на жёсткую спинку железного стула. — Чем он сейчас занимается, если не примкнул ни к какой лаборатории?
— Почему же. Официально он — разработчик в какой-то «Ньюхард Индастрис». Отрасль процветает, но Хрисонопуло живёт скромно и не высовываясь. Незаметен, всегда вне всяких подозрений, полностью чист. Кое-кто поговаривает, что, возможно…
— Возможно?
— Нужно понимать, что это только слухи, догадки. Этна, я и сам, честно, не знаю, — слышал это от кого-то давно, я с этим человеком никогда не пересекался. Но кое-кто считает, что, возможно, в последние годы он занимается шпионажем в пользу какой-то многонациональной корпорации. И тогда — вряд ли дело в этом «шестом спутнике», тут ведётся какая-то более серьёзная игра. И кроме наших ощущений и сплетен из ненадёжных источников, ничего приложить к делу не удастся. Понимаешь?