Мания Лин родилась и выросла в Таврелии, в небольшой деревушке, где даже не было собственной школы, — читать и писать их учил священник, который приходил всего пару раз в неделю. Родителей своих она не помнила. Они погибли во время обвала на горном перевале, когда она была ещё совсем ребёнком, так что воспитывала девочку и её младшего брата их бабушка.

Ранние годы Мании сливались в её воспоминаниях в единую картину, в единственный образ.

Вот её брат Каин бегает возле яблочной рощи с яблоком в зубах, а бабушка говорит, что нельзя бегать и есть одновременно. Он всё понимает, но в глазах у него пляшут весёлые огоньки, и он нарочно продолжает бегать, чтобы за ним гонялись. Ему это нравится. Он ещё совсем ребёнок, а Мания уже помогает по хозяйству. Вместе с бабушкой она пасёт корову, и под конец дня бабушка помогает ей забраться к той на спину, после чего Мания смотрит на золотистый закат, пылающий над горными вершинами.

Затем наступает вечер. Бабушка укладывает их спать. Каин засыпает первым, едва закутавшись в одеяло. А бабушка рассказывает им сказки. Мания слушает их и не помнит ни одну. Она помнит только чувство. Уверенность, что завтра снова будет играть с братом, помогать бабушке, сидеть верхом на корове и смотреть на закат. Что этот день, который представлял собой всю её жизнь, будет длиться целую вечность…

Она просыпается ранним утром. Каин спит. Мания хочет снова заснуть, но слышит за дверью чужие голоса.

Кто это? Соседи пришли? Может, опять пожар? Или они принесли подарки? Они часто приносили им хлеб, соль, репу… Но сегодня голоса другие.

Мания поднимается с постели и замирает перед закрытой дверью. Затем медленно опускается на пол и припадает к дверной щели, пытаясь расслышать, о чём говорят.

— Ещё раз повторяю: вам нельзя здесь оставаться! — звучит мужской голос.

— Я здесь всю жизнь прожила. Тут могила дочки моей…

— Ещё раз повторяю: снабжения не будет! Все ваши соседи уже согласились оставить имущество. Одна вы такая упрямая. Вы хоть понимаете, что такое ОКЗ? Видели монстров? Скоро увидите, если останетесь.

— Никуда я не пойду.

— Вы…

— Хватит, — раздался новый голос. — Старухой больше, старухой меньше. Пускай доживает, если хочет.

— … Силой переселить мы вас не можем, это правда. Не по закону. Но я всё равно рекомендую хотя бы посмотреть…

— Никуда я не пойду.

— Идём. До таких не достучаться.

— Ладно… Главное — сторонитесь своего поля. Я вас предупредил. Это важный логистический узел. Там будут размещены…

Они ушли.

Сердце Мании билось от волнения и радости. Она не понимала, о чём они говорили, но была уверена, что бабушка победила.

Следующие несколько дней прохлдили в страшной суматохе. На поле появилось много людей в военной форме. Они занимались какими-то непонятными делами, а деревенские дети, встав на цыпочки, наблюдали за ними из-за забора.

С каждым днём, однако, их ряд становился всё короче и короче. Сперва исчез Эрик и его сестра. Затем Гвен. Затем Патрик — так внезапно, что Мания даже не успела вернуть ему книжку, и теперь всё время об этом переживала. Все они помогали родителям грузить телеги, а затем уезжали.

Наконец уехали и сами солдаты, и в деревне не осталось никого, кроме Мании, её брата и бабушки.

Сперва это было странно. Непривычно. Затем — интересно. Дети стали забираться в дома соседей, изучать места, куда их раньше не пускали, открыто есть крыжовник и яблоки в саду старика Йозефа, хотя раньше их приходилось воровать. Потом стало немного грустно и скучно, но жизнь продолжалась. Мания играла с братом, помогала бабушке, каталась верхом на корове и каждый вечер слушала сказки.

Мания замечала, что еды на столе становится всё меньше и меньше, но по-настоящему забеспокоилась лишь тогда, когда Каин стал жаловаться, что от яблок у него болит живот.

Жаловался Каин громко, крикливо, так что иной раз Мании хотелось заткнуть ему рот, особенно когда он делал это при бабушке. Но это не помогало. Он продолжал твердить, что хочет есть, что ему нужно больше, а однажды и вовсе пробрался в погреб и выбежал оттуда с целым караваем хлеба, который бабушка недавно испекла.

— Мания! Мания, смотри, что я нашёл!.. — крикнул он, прежде чем его заметила бабушка.

Она не успела и слова сказать, а Каин сразу бросился бежать. Бабушка, прося его остановиться, едва переставляя ноги, побежала следом.

Мания тоже бросилась в погоню, чтобы поймать Каина. А он всё бежал, откусывая куски хлеба, запинаясь и улыбаясь во весь рот. Он выбежал на поле, Мания юркнула следом, в заросли пшеницы, и наконец набросилась на него, повалив на землю.

— Попался!

— Хе-хе… — заулыбался Каин, у которого щёки были пухлыми, как у белки.

Мания посмотрела на него и невольно засмеялась. И Каин засмеялся. Они оба лежали на земле и смеялись, и Мания была уверена, что бабушка тоже будет смеяться, когда догонит их.

А затем Мания услышала хлопок.

Прямо как одна из тех хлопушек, которые зажигали на празднике урожая. Кто это хлопнул? Бабушка? Чтобы приманить их назад? Мания взяла Каина за руку и пошла обратно, удерживая хлеб над головой. Первой она заметила ногу. Не понимая, на что смотрит, прошла дальше, увидела руку, а затем и всё остальное обугленное, бесформенное, безликое тело, лежавшее среди выгоревшей пшеницы.

Это была бабушка.

Вдруг Мания подумала, что тоже была голодна: посреди воздуха висел до безумия чарующий запах горелого мяса…

Заслонив Каину глаза ладонью, Мания медленно побрела домой. По дороге мальчик непрерывно жаловался и пытался узнать, что происходит. Но Мания не позволяла ему оглядываться: сначала просто вела его за руку, а когда он стал вырываться — потащила за собой как можно дальше от этого места.

Корова исчезла. Мания искала её по всей деревне до самого вечера, а затем вернулась домой. Каин всё так же капризничал: допытывался, где бабушка, и жаловался, кричал, что хочет есть. В какой-то момент Мания не выдержала и отвесила ему пощёчину. Мальчик замер в оцепенении, даже не сразу поняв, что произошло.

— Она бросила тебя, потому что ты не умеешь себя вести, — ядовито произнесла Мания.

Груз вины немного отпустил её лишь после того, как Каин робко попросил почитать ему сказку. Мания читала, пока мальчик не задремал, а затем ещё долго сидела в темноте и думала, пока догорала их последняя свеча.

За следующую неделю они обшарили всю деревню, заглянули во все погреба. Каин был напуган и взволнован, но изо всех сил старался казаться взрослым и серьёзным. Им попадалось много гнилья, но удалось найти и съедобные припасы. Погрузив всё на небольшую тележку, они отправились в путь. Куда — Мания не знала. Она просто чувствовала, что оставаться в деревне больше нельзя.

По ночам за окнами раздавался вой, которого раньше никогда не было. Днём, пока они искали еду, между заброшенными домами то и дело мелькали неясные тени.

Через несколько дней после того, как они отправились в свой «поход», пошёл снег. Снежинки сыпались и кружились в воздухе, постепенно укрывая промёрзшую землю. Каин весело бегал вокруг, ловил их ладонями и языком. Мания смотрела в белое небо и думала о том, что, задержись они в деревне ещё немного, и не успели бы — замёрзли бы насмерть.

Впрочем, возможно, они уже опоздали.

Спали они прямо на тележке, в обнимку. С каждым днём заснуть становилось всё сложнее. Мания надеялась, что за пределами деревни тени исчезнут, — ошибалась. Иной раз она замечала их совсем рядом в предрассветном сумраке и слышала отголоски воя, обращённого к луне.

Наткнувшись возле старого дерева на сухую палку, Мания подобрала её и принялась заострять конец острым камнем.

А потом Каин подвернул ногу. Это произошло случайно, на ровном месте. Он больше не мог идти — только ковылял, жаловался и постоянно просился к бабушке. Мания стиснула зубы, выбросила половину подгнившей и проросшей картошки, усадила Каина на тележку и повезла дальше.

Она надеялась, что по дороге им встретится ещё немало деревень и погребов, где получится пополнить запасы еды. Но ошиблась. Уже следующая деревня, до которой они дотащились лишь спустя несколько тяжёлых, мучительно медленных дней, оказалась выжжена дотла. Мания бродила по ней весь день, раздирая пальцы о сгоревшие, совершенно чёрные на фоне белого снега руины, пока в голове у неё звучала одна из бабушкиных сказок.

Давным-давно жили-были три брата, и все они любили одну прекрасную девушку. А девушка эта была дочерью Горного короля. Вот Король и сказал, что позволит жениться на своей дочери тому из братьев, кто принесёт более великую жертву, чем двое других.

Первый брат обещал свою голову. Король забрал её — и брат тут же забыл свою любовь.

Второй брат обещал своё сердце. Отдал его королю — и сразу разлюбил девушку.

А третий брат… Что обещал третий брат? Мания щурилась, пыталась вспомнить — и не могла.

Тем временем тени подбирались всё ближе и ближе. Однажды Мания проснулась от сильного, удушающего запаха крови. Она вскочила, сжимая в руках заострённую палку. Небо уже светлело, а земля всё ещё тонула во мраке. Рядом промелькнула тень, исчезла — Мании показалось, будто в тишине раздался пронзительный смех.

Вскоре твари перестали скрываться. Звери следовали за ними по пятам: мелькали неподалёку и пристально наблюдали за тем, как дети делят последние припасы. Они подходили всё ближе, становились всё дерзче, а сил у Мании оставалось всё меньше и меньше. Ведь именно ей приходилось катить тележку, на которой сутками лежал брат, от бешеного голода временами подгрызающий её деревянные борта.

И даже так прошла целая неделя, прежде чем Мания прошептала:

— Я позову на помощь…

— Ты уходишь? — слабым голосом спросил Каин.

Мания вздрогнула. Как он понял, что она собирается сделать, если его мучила лихорадка?

Она кивнула, а затем велела ему сидеть на месте и ждать её.

— Поешь, — повторяла Мания, — поешь, я оставлю тебе картошку…

Каин безучастно кивал, а потом тихо прошептал: — Я не буду… не буду больше бегать и есть… Больше никогда-никогда.

— Хорошо, ты молодец, молодец… Если не будешь, бабушка обязательно вернётся, — шептала Мания, дрожащими руками поджигая тележку — и чтобы Каину было тепло, и чтобы привлечь ИХ внимание.

Мальчик обрадовался. Он грел ладони перед костром, и лицо его было таким бледным, таким жалким в отблесках огня. Мания развернулась и ушла. Она отчаянно хотела обернуться, но так и не посмела.

Третий брат принёс в жертву собственных братьев. И жили они потом с красавицей долго и несчастно — потому что бессовестному человеку никогда не найти добра ни на земле, ни на небе…

После этого её перестали беспокоить тени. Разумеется — ведь она скормила им собственного брата.

Она скормила им свою душу.

И даже теперь время от времени она всё ещё слышала их пронзительный, почти человеческий смех.

Мания всегда отворачивалась, когда остальные солдаты мечтали о прекрасном будущем — о том, как они вернут себе Таврелию, отстроят фамильные дома, заведут семьи и хозяйство. При мысли о деревенском доме, где прошло её детство, ей хотелось в кровь раздирать себе грудь. Её сердце болело страшно, невыносимо, словно пытаясь наказать её за содеянное. Нет, всё, что она делала, она делала не ради будущего.

А ради собственной смерти.

Отомстить им всем. Всем. И умереть. Заставить их страдать и прекратить собственные мучения, которые не закончатся, пока она ещё в жива. Пока по ночам перед глазами появляется Каин, тихо обещая, что не будет бегать — никогда-никогда. И пока эхом отзываются её собственные слова: если он будет вести себя хорошо, к нему обязательно вернётся бабушка.

И она тоже вернётся.

«Сейчас», — подумала Мания и остановилась посреди коридора. За спиной гремели шаги: за ней бежали. Скоро они умрут. Всё умрёт, и всё закончится. Пытка закончится. Мания посмотрела на детонатор в дрожащей руке и занесла палец над кнопкой…

— Стой!

Она не остановится.

— Я…

Она…

— Я знаю про твоего брата!

Мания вздрогнула и обернулась.