Одиннадцатый год начался у меня тише, чем все предыдущие.

В январе я подвёл первый зимний срез. У меня по обыкновенной отметке: государь работает, Дума работает, Столыпин держит правительство, Сосо в канцелярии расширяется, Кондратенко в Думе на четвёртом сроку, Ленин по своему партийному, газета «Россия трудящаяся» вышла на двадцать пять тысяч подписчиков и стала ежемесячником с собственной типографией. У меня в эту зиму впервые за пять лет в Петербурге не было ни одного крупного нового лица, какое я бы должен был втягивать в свой круг. Все, кто мне был нужен, у меня уже были. У меня были только те, кого я ждал на двенадцатый год.

В первой половине года я ждал Мищенко.

Павел Иванович Мищенко был у меня в крае с тысяча девятьсот первого по седьмой год. Сначала комендантом железнодорожной охраны на КВЖД, потом начальником манчжурской бригады генерала Линевича, потом начальником штаба моего корпуса. У него за все эти годы у меня в Маньчжурии шла одна побочная работа, какую я ему поручил в третьем году по поводу безобразовского круга: собирать через свою железнодорожную охрану и через свою агентурную сеть в Хайларе, Шанхае, Цицикаре всё, что касалось финансовых и торговых связей известных нам по нашей с ним переписке лиц.

Мищенко эту работу за восемь лет выполнял добросовестно. У него у меня к одиннадцатому году в Хабаровске лежала в сейфе Селиванова отдельная папка, которую он мне ежегодно пополнял через северцовские переправки. По моей просьбе в седьмом году Мищенко перешёл из моего военного управления в гражданскую службу, чтобы у него у меня в Маньчжурии остался прежний доступ к КВЖД и к восточно-китайским связям; он стал товарищем председателя правления КВЖД, что давало ему должностное прикрытие.

Сейчас, к одиннадцатому году, у Мищенко папка дошла до состояния, какое мне для двенадцатого года было нужно. По его последней телеграмме от десятого декабря десятого года, он сообщал, что у него для меня собрано «всё, что можно было собрать в Маньчжурии и в Шанхае», и что он готов лично привезти материалы в Петербург весной одиннадцатого года, когда у него позволит служебная обстановка на КВЖД.

Я ему ответил: «Жду к маю. До этого готовьте петербургскую часть, я свою. Гродеков».

Петербургская часть, которую я в эту зиму готовил, состояла из трёх главных линий.

Первая. Через Витте (который перед смертью передал мне свои бумаги, мне доступ к ним был обеспечен Матильдой Ивановной как его наследницей по моему обещанию хранить тайну) я в течение шестого по десятый года получил материалы по финансовым следам великокняжеского круга в России. У меня были выписки из счетов Министерства финансов по казённым подрядам, в которых великие князья выступали посредниками, не приобретая. У меня были справки по корейским концессиям, какие в третьем-четвёртом году вели Безобразов и Абаза в союзе с Кириллом и Борисом Владимировичами. У меня были справки по морским заказам, в которых через Алексея Александровича (покойного к десятому году великого князя, бывшего генерал-адмирала) прошли крупные растраты в виде взяток от французских и английских верфей при выполнении заказов на броненосцы.

Эти материалы у меня лежали в простой картонной папке в моём кабинетном сейфе. Их Сосо знал, и Северцов знал, и кроме них больше никто.

Вторая линия. Через Северцова за прошедшие четыре года в Петербурге шла работа по подтверждению некоторых из шанхайско-маньчжурских следов через банковские каналы. У Северцова был один доверенный человек в швейцарском банке «Sociйtй Gйnйrale Helvйtique» в Цюрихе, через которого мы получали выписки о счетах российских великокняжеских семей в Швейцарии и во Франции. Это было незаконно по швейцарским правилам, и я в этом отдавал себе отчёт, но это было нам необходимо. У нас за четыре года накопились данные о девяти счетах, на которых лежало совокупно около восьмисот тысяч рублей. По принадлежности счетов: Кирилл Владимирович — три счёта, Борис — два, Андрей — два, Кирилл совместно с одной парижской дамой по фамилии де Ла Тур (та самая, о которой потом будет сплетня) — один, остальное распределялось.

Третья линия. Через государыню-мать с осени девятого года шёл медленный поток сведений о повседневной обстановке внутри великокняжеских семей. Государыня-мать через одну свою фрейлину и через двух доверенных дворничих в великокняжеских дворцах передавала мне записочки о том, что говорится за обедами у Кирилла, кто к нему приезжает из заграничных гостей, какие у него происходят отношения с французской дамой, кто из великих князей в эту неделю «навеселе», кто «в долгах». Это был мелкий материал, но он давал картину их обыкновенной жизни.

К концу января одиннадцатого года у меня все три линии готовы были к слиянию.

Я в этом январе сделал то, чего я в Петербурге за пять лет не делал: я провёл день в моём кабинете полностью без выходов и без встреч. Артемий мне приносил чай, обед, ужин — я никого не принимал. У меня на столе лежали три папки, и я их сводил в одну.

Я работал восемь часов с перерывами на еду. К полночи у меня на столе лежала новая папка, толстая, в чёрном картоне, с надписью карандашом: «По делу В».

В этой новой папке у меня лежали тридцать восемь страниц. Не больше. Я долго думал, сколько у меня должно быть страниц, и пришёл к тридцати восьми по простому соображению: государь не прочтёт больше за один присест. Если папка будет в сто страниц, у государя в голове после прочтения останется не двадцать-тридцать ключевых имён, а пятьдесят-сто, и они в его голове сольются в шум. А мне нужно было, чтобы у государя после прочтения в голове остались десять-двенадцать имён и пять-шесть фактов. Тридцать восемь страниц для этого хватало.

Папка делилась на три раздела. Первый — финансовые следы, по семь страниц на каждого из трёх Владимировичей. Второй — корейские и маньчжурские следы, восемь страниц. Третий — частная обстановка, шесть страниц. На последней странице у меня был сводный вывод на одной странице, и в нём было сказано: «По собранным материалам великие князья Кирилл, Борис и Андрей Владимировичи в течение последних восьми лет вели систематическую деятельность, ущемляющую государственные интересы Российской империи, и приобретали через это деятельность личные доходы, не объявленные ни в одном русском казённом учреждении. Эта деятельность включает прямой контакт с лицами, представляющими интересы иностранных государств (Япония — через 1903–1904; Франция — через 1905 и далее; Англия — отдельные эпизоды с 1907 года). Их косвенная вовлечённость в принятие государственных решений (особенно дипломатических и военных) представляет угрозу для государственного управления. Рекомендация: рассмотреть в особом порядке».

«В особом порядке» у меня в плане значило конкретное: Чрезвычайное судебное присутствие, конфискации, домашний арест, без казней.

Я папку закрыл к полночи. Положил в сейф.

Сел в кресло у камина. Артемий принёс мне горячего молока с мёдом, как обычно перед сном, и положил у моих ног шерстяной плед.

— Артемий.

— Слушаю, Ваше высокопревосходительство.

— Ты сегодня рано спать иди.

— Я-то всегда поздно, ваше высокопревосходительство. У меня по дому работа.

— Иди сегодня.

— Слушаюсь.

Он вышел.

Я долго сидел у камина. Думал, что у меня сегодня в этой папке лежит то, ради чего я в этой жизни работал восемь лет. У меня сегодня в моих руках инструмент, которым я могу перевернуть Россию. Не саму, а её верх. У меня сегодня в моих руках доказательная база, какой ни у одного государя за всю русскую историю не было.

И у меня сегодня вечером появилось маленькое усталое чувство, которого я в начале этой работы не предвидел.

Я думал, что когда у меня в руках окажется папка, я буду чувствовать что-то крупное. Решимость. Победу. Удовлетворение. А я чувствовал старческую усталость.

Папка у меня в руках лежит. Я её приготовил. Я её к двенадцатому году вынесу на стол государя. Дальше — государь будет принимать решение. Дальше — Чрезвычайное присутствие будет работать. Дальше — я свою часть сделаю. Но эта моя часть уже не в выборе, что делать, а только в исполнении. У меня сегодня вечером выбор кончился.

Это было то, что я в моей советской жизни наблюдал у пожилых командующих. У них в крупные моменты не было торжества. У них была старческая усталость. Я их не понимал, я думал, что они какие-то холодные. Сейчас я понял. Они не холодные. У них в крупные моменты усталость такая, что на торжество у них сил не хватает.

Я в эту ночь спал тяжело. Татьяна Ивановна мне снилась коротко, она сидела рядом со мной на кухне и молчала. Я тоже молчал.

Это было хорошо.

Мищенко приехал в Петербург седьмого мая.

Он телеграфировал мне с Москвы, что прибудет в шесть вечера на Николаевский. Я встречать его не пошёл — у меня в этот вечер был запланированный обед с государем у меня дома, и сорвать его я не мог. Я Артемия послал на вокзал с короткой запиской: «Павел Иванович. Дождись у меня дома в кабинете. Я к восьми буду. Гродеков».

Государь у меня пробыл с шести до без четверти восемь. У нас с ним этот обед был запланирован две недели, я его не отменил, потому что Мищенко мог подождать два часа, а государь нет. Государь у меня был в своей частной форме — серый сюртук, без всяких регалий, в сопровождении одного граф Граббе, который во время обеда ждал в передней. Мы с государем пили чай в моей малой столовой, обсуждали неприбыльные дела: бюджет, Думу, дела на КВЖД (у государя пришла отчёт от Алексеева о состоянии дел в Маньчжурии, в которой Алексеев продолжал быть наместником, и я по этому отчёту делал государю частные замечания), несколько частных дел по обычным петербургским посредничествам.

Перед уходом государь у меня в передней сказал тихо:

— Николай Иванович. У меня к Вам один вопрос частный.

— Слушаю, Государь.

— Я Вас в апреле прошлого года просил быть рядом со Столыпиным. С тех пор уже год. Я Вам благодарен. Я хочу Вам сказать одну вещь, которую я Вам в кабинетных встречах раньше не говорил, а сейчас скажу.

— Слушаю.

— Я в моих сорока годах за последний год впервые почувствовал, что у меня в жизни есть человек, к которому я хочу прийти с любым своим тяжёлым моментом, и который меня поймёт. Раньше у меня такого человека не было. У меня была мать, и я её люблю, но мать меня понимает с материнским пониманием, не государственным. У меня была жена, и я её люблю, но жена меня понимает с женским пониманием, не государственным. У меня был Витте, и я о нём с благодарностью думаю. У меня были разные служащие. Но того человека, который меня понимает с государственным и человеческим пониманием одновременно, у меня не было до Вас.

Я долго смотрел на государя.

— Государь.

— Я Вам это говорю не для того, чтобы Вас обязать. Я Вам это говорю просто.

— Я Вам отвечу. Я Вам в этом году тоже это почувствовал. У меня в шестом году с Витте было одно. У меня с Лениным — другое. У меня с Кондратенко — третье. У меня с Куропаткиным — четвёртое. У меня в этих отношениях у меня было всё, кроме того, что у меня сегодня с Вами. У меня с Вами теперь — человеческая близость, при которой государственная часть в обиходе не мешает, а помогает.

— Это и есть, что я Вам говорю.

— Спасибо, Государь.

— Не за что.

Мы пожали руки. Государь обнял меня за плечи. Это в нашем с ним ритуале было новое.

Он уехал. Я постоял в передней. Артемий молча подошёл, помог мне снять домашний халат, в котором я государя принимал, и подал сюртук.

— Артемий.

— Слушаю.

— Мищенко наверху?

— У Вас в кабинете. Сидит с восьми минут седьмого.

— Я к нему сейчас.

— Слушаюсь.

Я поднялся к себе в кабинет.

Мищенко сидел в кресле у окна. Он за прошедшие четыре года, что я его не видел, постарел. У него в волосах появилась седина. У него лицо немного похудело. Но осанка осталась прежняя: прямая, с офицерской привычкой держать плечи.

Когда я вошёл, он встал.

— Николай Иванович.

— Павел Иванович.

Мы обнялись. Не пожали руки, а обнялись. Это было у нас впервые, по образцу того, как я в шестом году обнял Селиванова на хабаровском вокзале. У меня с Мищенко за восемь лет переписки и тайной работы сложилась та степень доверия, какая у меня раньше складывалась только в очных встречах.

— Сядьте, Павел Иванович. У меня для Вас чай готов.

— Спасибо.

Артемий внёс самовар. Поставил на маленький столик у окна.

Мищенко выложил на мой большой стол толстую кожаную папку, перевязанную ремнями. Развязал. Открыл. Внутри было около ста пятидесяти страниц, разделённых на семь разделов.

— Николай Иванович. Я Вам по обзору покажу сегодня. Подробно займёмся завтра.

— Покажите.

Мищенко начал.

Я слушал. Я делал пометки в маленьком блокноте.

Семь разделов. Первый — корейские концессии, с подробными счётами по «Восточно-азиатскому промышленному товариществу» (фирма-прикрытие Безобразовского круга), с поимёнными переводами на швейцарские счета Кирилла и Бориса Владимировичей в семидесяти двух случаях за период с тысяча девятьсот первого по тысяча девятьсот пятый год. Сумма: четыреста двадцать тысяч рублей. Второй раздел — Хайлар и Манчжурия, с агентурными донесениями о встречах представителей великокняжеского круга с японскими и французскими резидентами в годы перед войной и во время войны. Третий раздел — КВЖД, с примерами растрат при строительстве веток в Гирин и Чанчунь, при которых через «комиссионные» расходы в карман шло около шестидесяти тысяч рублей за каждую ветку. Четвёртый раздел — морские заказы Алексея Александровича, с примерами взяток от французских верфей «Forges et Chantiers» по поставкам броненосцев «Цесаревич» и «Баян», в которых великий князь Алексей Александрович получил в качестве «комиссии» восемьдесят и сорок тысяч франков соответственно. Пятый раздел — связи Андрея Владимировича с английскими дипломатическими кругами через парижского посредника, с тремя задокументированными переводами на «парижский» счёт Андрея в сорок восьмом году тысяча девятьсот десятого. Шестой раздел — Николай Николаевич Младший, с собранными материалами о его монархической оппозиции (он не был замешан в финансах, но он был замешан в кулуарных интригах вокруг трона, и об этом было собрано отдельно как «политическая фронда»). Седьмой раздел — Сандро (Александр Михайлович) с указанием, что у него есть несколько мелких следов в финансовых делах, но что он, по моим сведениям, готов был бы пойти на сотрудничество со следствием, если ему такое предложение будет сделано.

Я слушал до полуночи.

Мищенко закончил.

— Это всё, Николай Иванович. Сто пятьдесят страниц с приложениями в копиях документов.

Я долго молчал.

— Павел Иванович.

— Слушаю.

— Спасибо. Восемь лет работы. У Вас в этой папке лежит то, чего у меня не было до сих пор. У меня были выписки и слухи. У Вас — документы и поимённый учёт.

— Это, Николай Иванович, штабная работа. Только в гражданской форме.

— Это работа, какую в государстве дельную делает один человек в десять лет.

— Это столько, сколько я мог.

Мы помолчали.

— Павел Иванович. Я Вашу папку завтра возьму в обработку. С Вами вместе сегодня выдыхаемся.

— Согласен. У меня тут ещё одна частная просьба.

— Слушаю.

— Я бы хотел в Петербурге остаться с Вами до конца этого года. Я в КВЖД уже устал. У меня двое сыновей дома, в Хабаровске, оба растут без меня. Я хочу с ними поработать побольше. Я Вам в Петербурге буду помогать в обработке материалов, и в подаче государю, если потребуется. После этого я бы хотел в Хабаровск с семьёй.

Я долго смотрел на Мищенко.

— Павел Иванович. Я Вам это разрешу. Я Вас в Петербурге до конца одиннадцатого держу. С декабря Вы у меня в распоряжении, в Хабаровск едете. Селиванов Вас в Хабаровске устроит на любое место, какое Вам по душе. Я ему сегодня же напишу.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы пожали руки. Артемий проводил Мищенко в гостевую комнату внизу — он у меня в доме остановится до конца своего петербургского пребывания, на полгода. Я поднялся к себе спать.

В кровати я долго лежал без сна.

Я думал, что у меня сегодня сошлись две линии. С одной стороны — государь у меня в передней сказал, что я ему стал тем человеком, к которому он хочет приходить с тяжёлыми моментами. С другой стороны — Мищенко у меня в кабинете выложил папку, в которой лежит инструмент, которым я через год буду переворачивать у этого государя его собственную семью.

Это были две вещи, которые в одной жизни не уживаются. У меня в моей жизни они должны были ужиться. У меня впереди был тот момент, когда я к государю приду с папкой Мищенко в руках, и государь у меня будет читать про своих кузенов. И в этом моменте у меня внутренняя задача — не предать его доверия. Не использовать его теперешнее ко мне отношение как рычаг. Не загнать его в угол.

Я в этом моменте у меня должен буду остаться тем человеком, которым он меня сегодня видел. Не интриганом. Не верховщиком. Старшим товарищем, который ему предъявляет тяжёлый материал и который его просит решать.

Это будет тяжело. Я в моей жизни таких моментов раньше не имел.

В июне я с Сосо в долгом разговоре изложил ему обстановку.

Это было в моём кабинете, вечером, после рабочего дня, при свечах. Артемий поставил нам самовар и ушёл.

— Иосиф Виссарионович. У меня к Вам сегодня крупный разговор.

— Слушаю.

— У меня в моём сейфе лежит папка. По великокняжескому делу. Мищенко её привёз в мае. У меня в неё сложилось всё, что я за восемь лет собирал. По моему плану я с ней пойду к государю в феврале-марте следующего года.

— Слушаю.

— Я Вам эту папку показывать сегодня не буду. У меня обоснование: мне нужно, чтобы у Вас в Вашей петербургской работе по нерусским народам не было фактического знания, какое могло бы Вам в Думе или в личных разговорах с великими князьями случайно проскочить через лицо. Я Вам её покажу за месяц до подачи государю. До этого Вы только знаете, что она у меня есть.

— Принимаю.

— Я Вам другое предлагаю. У меня к подаче государю папки практический вопрос: подать её в марте после Ваших переговоров с одним из великих князей. Конкретно — с Александром Михайловичем, Сандро. Сандро у меня в плане как сотрудничающий со следствием. Я хочу с ним поговорить до подачи папки, чтобы у меня к моменту подачи была уже его договорённость о сотрудничестве. С ним лучше поговорить через посредника, и этот посредник в моём расчёте — Вы.

Сосо подумал.

— Я с Сандро не знаком.

— У меня в Аничковом дворце государыня-мать организует встречу. У неё с Сандро тёплые отношения, она ему предлагает встречу со мной по одному частному делу. Вы у меня будете не как переговорщик, а как сопровождающий, формально мой секретарь по нерусским народам, на встрече без права высказывания. Цель — Вы Сандро увидите вживую, послушаете, у Вас о нём в голове сложится представление. Потом, после моей с ним встречи, у нас с Вами будет совет: подходить к нему дальше или не подходить.

— Принимаю.

— Это первая часть. Вторая — я хочу, чтобы Вы у себя в канцелярии завели отдельную папку под условным названием «По делу В». В эту папку Вы будете собирать открытые сведения о великих князьях из газет, из думских прений, из тех слухов, какие до Вас будут доходить. Не агентурные. Не служебные. А только открытые. Эта папка нужна не для дела, а для того, чтобы у нас к подаче была открытая часть, какую мы при необходимости сможем предъявить как «общеизвестное». Это нам понадобится, если государь нас спросит «откуда Вы это знаете».

Сосо подумал.

— Принимаю.

— Третья часть. У меня в плане после подачи папки государю будет тяжёлый месяц. Государь будет колебаться. Великие князья будут давить на государя через государыню, через окружение, через двор. Государыня-мать будет давить с моей стороны. У меня в этом месяце будет много частных разговоров со всеми сторонами. Я Вам в этом месяце нужен будете как мой постоянный секретарь по всем этим разговорам. Без отвлечения на другие дела. Я Ваши обычные дела по нерусским народам в этот месяц переведу на Сейид-Гирея Аитова. Он у меня сейчас в положении, что может Вас замещать. Это понятно?

— Понятно.

— И последнее. Если в этом месяце что-нибудь пойдёт не так, и если у меня дело окажется в тупике, у меня будет ещё один вариант. Вы у меня к этому варианту тоже подготовлены. Я о нём сегодня говорить не буду, потому что я в нём сам не уверен. Но я Вам говорю: он у меня есть. И если он нам понадобится, я Вам его расскажу.

Сосо долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. Я Вам один вопрос задам.

— Слушаю.

— Этот другой вариант он какой? Я не спрашиваю содержания. Я спрашиваю общего характера.

Я подумал.

— Иосиф Виссарионович. Этот другой вариант простого характера: если государь не примет дело Чрезвычайным присутствием, я ему предложу провести дело внутри Совета министров, с моим участием как товарища председателя Государственного совета, без публичности. Это сценарий тихого устранения трёх Владимировичей с государственных постов без судебного процесса. Это менее эффективно, потому что великие князья сохранят имущество и публичные позиции, и они в течение пяти-десяти лет могут попытаться вернуться. Но это более вероятно к согласию государя. Я этот сценарий держу в запасе.

Сосо кивнул.

— Принимаю.

— Это всё.

Мы выпили чая. Сосо ушёл в одиннадцать.

В июле государыня-мать устроила встречу с Сандро в Аничковом.

Сандро (великий князь Александр Михайлович) — это был один из самых сложных людей в великокняжеском кругу. Он был мужем сестры государя Ксении. Он был адмиралом. Он у меня в моих сведениях за восемь лет собирался как фигура противоречивая: с одной стороны, у него в финансах были небольшие сомнительные следы, но не такие, как у трёх Владимировичей; с другой стороны, у него были способности к государственной службе и обычное русское достоинство. У него в великокняжеском кругу была репутация «честного среди не очень».

Государыня-мать ко мне в этом смысле сказала тихо:

— Николай Иванович. Сандро Вам подойдёт. У него с тремя Владимировичами холодные отношения, он их не любит. У него с государем братские отношения через Ксению. У него у меня в Аничковом всегда место. Я Вам устрою с ним встречу так, что для двора это будет выглядеть как чай у тётушки. Никто не догадается.

— Спасибо, Ваше Величество.

Встреча у меня с ним была седьмого июля в чайной комнате Аничкова. Со мной Сосо как сопровождающий. С Сандро был только один камер-юнкер, который у двери стоял, не вмешиваясь.

Сандро мне показался моложе, чем я ожидал. Сорок четыре года, но на лицо тридцать восемь. Высокий, стройный, с тонкими усами, с серыми внимательными глазами. В морском мундире контр-адмирала, который ему был чем-то к лицу.

Мы пожали руки.

— Ваше Императорское Высочество.

— Николай Иванович. Прошу без титула. У меня сегодня частная встреча.

— Александр Михайлович.

— Это лучше.

Мы сели. Государыня-мать у двери постояла, ласково кивнула мне, ушла.

Я долго молчал. Сандро тоже. Между нами стоял самовар, чашки, тонкий лимон.

— Александр Михайлович. Я Вас сегодня попросил о встрече через государыню-мать по одному частному делу. Я Вам сразу скажу: это дело тяжёлое. Я Вам предложу слушать его с открытой головой, без обычного русского эмоционального ответа. Если Вам мой подход не понравится, я Вас не задержу, я Вас отпущу с поклоном.

Сандро посмотрел на меня внимательно.

— Николай Иванович. Я Вас слушать буду. Я Вам в этом обещаю спокойствие. У меня в моих сорока годах эмоциональные ответы я обыкновенно сдерживаю.

— Спасибо.

Я начал.

Я ему рассказал. Без папки. По устному изложению, в обобщённых формулировках. Я ему рассказал, что у меня собрался материал по троим Владимировичам по линии Корея, КВЖД, Швейцария, Франция. Что я этот материал в феврале-марте следующего года намерен предъявить государю с предложением Чрезвычайного судебного присутствия. Что у меня в моих расчётах Сандро не среди тех, кого я предъявляю государю; Сандро у меня в моих расчётах среди тех, к кому я обращаюсь до дела с предложением сотрудничества.

Я говорил полчаса. Сандро слушал, не перебивая. У него на лице за полчаса дрогнули только две вещи: один раз при упоминании Кирилла, второй раз при упоминании покойного Алексея Александровича. Оба раза это была одна и та же микро-реакция: лёгкое сжатие губ.

Когда я закончил, я сказал:

— Александр Михайлович. Я Вам всё изложил. Я Вам теперь предложу. Я Вам предложу следующее: когда я с папкой подойду к государю, и когда он по моему предложению назначит Чрезвычайное присутствие, я хочу, чтобы Вы в Чрезвычайном присутствии в качестве свидетеля выступили по корейским делам. Не как обвинитель. Не как соучастник. А как свидетель. По Вашему частному знанию обстоятельств двух-трёх эпизодов. Я Вам не предлагаю выдавать кого-либо. Я Вам предлагаю свидетельствовать в открытом порядке по тем фактам, какие Вам известны и какие у меня уже задокументированы. Ваше свидетельство для Чрезвычайного присутствия — это форма для государя и для общества: «У великих князей нашёлся свой человек, который сказал правду». Это для дела даст вес, какого никакой папкой не получишь.

Сандро долго молчал.

— Николай Иванович. У меня к Вам три вопроса.

— Слушаю.

— Первый. Что Вы мне предлагаете взамен?

— Александр Михайлович. Я Вам взамен предлагаю одно. Сохранение Вашего имени, Ваших званий, Вашей семьи, Вашего имущества. И второе — место в новом государственном устройстве, какое сложится после Чрезвычайного присутствия. У меня в моих планах после двенадцатого года государь сохранит престол, но управление перейдёт в Совет министров. В этом новом устройстве я хочу, чтобы Вы у меня в Государственном совете на постоянной основе. Не в роли парадного великого князя, а в роли работающего государственного человека. У Вас на это есть данные.

— Второй вопрос. Что Вы мне обещаете, если я откажусь?

— Александр Михайлович. Я Вам ничего не обещаю плохого. Если Вы откажетесь, я Вам не предъявлю Ваших мелких следов в моей папке. Их там сейчас нет, и я их не добавлю. Вы останетесь нейтральной фигурой. Я Вам это обещаю как мужчина мужчине.

— Третий вопрос. Что Вам нужно от меня сегодня?

— Александр Михайлович. Сегодня — Ваше предварительное согласие. Не подписанное. Устное. Я Вас прошу подумать неделю. К пятнадцатому июля Вы мне через государыню-мать передаёте: «согласен» или «не согласен». Дальше у нас будет одна или две встречи по конкретике, не больше.

Сандро долго молчал.

Потом сказал:

— Николай Иванович. Я Вам отвечу не неделю спустя, а сейчас.

— Слушаю.

— Я согласен.

Я долго смотрел на Сандро.

— Александр Михайлович. Это серьёзный ответ.

— Это серьёзный ответ. У меня в моих сорока четырёх годах я уже знаю, что у меня в семье есть люди, которые её разлагают. У меня к ним до сегодняшнего дня было родственное молчание. Сегодня Вы мне предлагаете перейти от молчания к свидетельству. Я перехожу. У меня к этому есть личные основания, и у меня к этому есть государственные основания. Я Вам объясняю не для оправдания, а для понимания.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы пожали руки.

Сандро ушёл первым, через малую боковую дверь. Я подождал десять минут, потом ушёл через парадную, со стороны набережной. Сосо за мной молча.

В коляске Сосо сказал тихо:

— Николай Иванович.

— Слушаю.

— Я о нём думал, что он откажется.

— Я тоже думал. Я готовился, что он попросит неделю.

— И что Вы об его согласии теперь думаете?

Я долго молчал.

— Иосиф Виссарионович. Я о нём думаю, что Сандро — единственный из великих князей, у которого у нас в круге может быть постоянное место. Я к нему по сегодняшней встрече не как к источнику свидетельства относился. Я к нему относился как к будущему члену Государственного совета. У него характер крепкий. У него прямота есть. У него стыд за семью настоящий. У меня в моём плане после двенадцатого года эта прямота и этот стыд будут крупным ресурсом.

Сосо кивнул.

— Принимаю.

— И я Вам ещё одно скажу. Сандро сегодня для меня — пример того, как я прохожу новые отношения. С первой встречи. С прямым предложением. Без длинной разведки. Потому что у нас впереди мало времени, и потому что у нас в нашей картине двенадцатого года нужны люди, которые в первую встречу могут принимать тяжёлые решения. Сандро такой. Я о нём знал.

— Откуда?

— Через государыню-мать, через два-три моих наблюдения. У меня к нему за пять лет в Петербурге сложилось представление. Я к нему сегодня шёл с расчётом, что у него крепкая голова. У него крепкая.

Сосо подумал.

— Николай Иванович. У меня к Вам один вопрос.

— Слушаю.

— А если бы он отказался?

— Если бы он отказался, у меня был бы план «Б». Я бы пошёл к государю с папкой без Сандро. Это было бы хуже, но не катастрофично. Сандро у меня сегодня — усиление дела. Если у меня усиления нет, дело всё равно идёт, только с большей нагрузкой на меня.

— Принимаю.

Мы доехали до Каменноостровского. Артемий ждал у двери. Сосо у меня в этот вечер остался ужинать.

В сентябре я с Сандро встретился ещё раз, в Аничковом, для согласования конкретики его будущего свидетельства. Государыня-мать опять устроила встречу. Сандро у меня в эту вторую встречу был спокоен, собран, говорил коротко. Мы согласовали три эпизода, по которым он будет свидетельствовать: два по Корее (его собственное присутствие на двух деловых обедах в восемьсот третьем году с Безобразовым и Кириллом, где обсуждались концессии) и один по Маньчжурии (его частный разговор с Кириллом в восемь четвёртом году о судьбе порт-артурской эскадры). Это были маленькие эпизоды, но они в Чрезвычайном присутствии работали бы как живые свидетельства, не документы.

С Сандро мы простились с условием встретиться ещё раз в феврале одиннадцатого, простите, двенадцатого года, за месяц до подачи дела.

В ноябре одиннадцатого года я подвёл итог году.

В тетради я написал длинно. Не короткой строкой.

'Одиннадцатый год. У меня собралось всё, что нужно к двенадцатому. Мищенко привёз папку из Маньчжурии. У меня сводная по делу В готова, тридцать восемь страниц. Сандро согласен на свидетельство. Сосо подготовлен по всему ходу дела. Государыня-мать прикрывает с семейной стороны. Витте до конца не доживёт, я к нему ещё пойду на могилу в августе двенадцатого, в годовщину.

Государь у меня в передней в мае сказал, что я ему стал тем человеком, к которому он хочет приходить с тяжёлыми моментами. Это самая трудная для меня часть впереди. У меня к подаче папки государю надо суметь предстать перед ним не как тот, кто его эксплуатирует, а как тот, кто ему верен.

У меня впереди три месяца. Февраль-март двенадцатого — подача папки. Апрель-май — обсуждения. Июнь-июль — Чрезвычайное присутствие. Август-сентябрь — Манифест. Октябрь-декабрь — новое правительство.

Я к этому подготовлен. У меня есть Сосо, Ленин, Кондратенко, государыня-мать, Сандро, Мищенко, Северцов. У меня есть Артемий. У меня есть Татьяна Ивановна за плечом.

У меня впереди главный год.

Я к нему готов'.

Закрыл тетрадь.

В декабре одиннадцатого года я зашёл к Сосо в его кабинет. У него был поздний вечер, мы вдвоём.

— Иосиф Виссарионович.

— Слушаю.

— Я Вам сегодня вечером весь план расскажу полностью. Со всеми деталями. Чтобы у Вас к двенадцатому году в голове всё было.

— Слушаю.

Я ему рассказал. На три часа. Со всеми именами, со всеми датами, со всеми расчётами. Я ему рассказал про папку. Про Сандро. Про Чрезвычайное присутствие. Про Манифест. Про новое правительство. Про Ленина как премьера. Про самого Сосо как наркома национальностей.

Сосо слушал, не перебивая.

Когда я закончил, он сказал:

— Николай Иванович. Я Вам один вопрос задам.

— Слушаю.

— У Вас в этом плане Вы сами на каком месте?

Я подумал.

— Я в Государственном совете, как старшая палата. Я не премьер. Я не нарком. Я координатор.

— И сколько Вы в этом плане себе отпускаете?

Я посмотрел на Сосо.

Я долго молчал.

— Иосиф Виссарионович. Я Вам отвечу прямо. Я в этом плане себе отпускаю до конца. Кречетов мне в мае десятого года сказал, что у меня сердце сдало на двадцать процентов, и что я к двенадцатому году должен дойти живым. После двенадцатого, как он мне сказал, он мне ничего не обещает. Я к этой формуле в моей внутренней жизни привык.

— То есть Вы рассчитываете не дожить.

— Я не рассчитываю. Я допускаю.

— Сколько Вы себе допускаете после двенадцатого?

— Год-два-три. Сколько Бог даст. Может, и пять. Но не больше.

Сосо долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. Я Вам в ответ скажу одну вещь.

— Слушаю.

— Если Вас не станет в этом плане, я Вашу часть подберу. Не сразу, не идеально. Но подберу. Я к этому теперь готов.

Я посмотрел на Сосо.

У меня в груди что-то ёкнуло.

— Иосиф Виссарионович.

— Слушаю.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы пожали руки.

Я пошёл к себе.

В кабинете было пусто. Артемий уже спал внизу. Я сел в кресло у камина.

За окном падал декабрьский снег.

Я подумал, что у меня сегодня случилось то, что я в Тифлисе в седьмом году в первой встрече с Сосо в гостинице на Михайловском не мог даже представить. У меня сегодня тот человек, который четыре года назад только-только согласился со мной переписываться, сегодня принял на себя обязательство подхватить мою часть, если меня не станет.

Это было самое крупное, что у меня в этой жизни случилось за все мои петербургские годы.

Не папка. Не Манифест. Не Государственный совет. А Сосо, который сегодня вечером сказал «подберу».

Я записал в тетради короткой строкой:

«Декабрь одиннадцатого. Сосо: „Если Вас не станет, я Вашу часть подберу“. Это и есть, что хорошее».

Закрыл тетрадь.

Заснул в кресле. Артемий через час пришёл, накрыл меня пледом, погасил свечу.

За окном падал снег.

Так заканчивался у меня одиннадцатый год.