Разумеется, это было чистейшее вранье, ни к каким переэкзаменовкам я еще не готовился. Заниматься мне пришлось совсем другим. Жуткую историю, случившуюся со мной вскоре после возвращения домой, даже вспоминать не хочется. Дело было так: сбросив с себя парадку, я с головой нырнул в мутный омут дембельских удовольствий, о чем мечтал два года на узкой железной койке перед тем, как отрубиться. Какой только плотской небывальщины я не насмотрелся во сне! Но чаще всего видел Парфенонову: она сбрасывала влажный халат, давала мне себя хорошенько рассмотреть, потом, смеясь, убегала, а я, задыхаясь, ее догонял и, когда все-таки настигал, обнаруживал в объятьях холодного Володю Чаусова, умершего в госпитале от порока сердца.

Несколько звонков по старым, доармейским номерам результатов не дали: кто-то сообщил о счастливом браке, кто-то поздравил с возвращением, но от свидания уклонился, две сучки вообще не поняли, с кем разговаривают. Вика Селиванова в очередной раз сошлась с мужем и грустно спросила:

– Где ты был месяц назад, дуралей?

– В армии.

– Жаль, мне тебя так не хватало…

Как вариант рассматривалась и Стригунья, но мне было ясно: чтобы добраться до того, что я подсмотрел в «Светлых далях», придется долго ухаживать за ней, а то и жениться. Мне же хотелось всего и сразу!

Ерунда! – решил я и вышел на охоту в город. Не тут-то было: то ли из меня еще не выветрился запах портянок, то ли девушек пугала скудная армейская стрижка, то ли за время моего отсутствия москвички стали привередливее – не знаю, но все, к кому я подкатывал, морщили носики и спешили по своим делам. Один раз, нахально пристав к незнакомке, томившейся под часами, я чуть не нарвался на драку: парень, которого она дожидалась, все-таки пришел и оказался громилой. Взяв меня за грудки, он занес уже свой пудовый кулак, прицеливаясь, и вдруг улыбнулся:

– Дембель, что ли?

– Дембель, – кивнул я, ожидая мощного удара.

– Тогда понятно. Сам таким был. Иди уж, звездострадалец!

Я сидел дома, грустный и одинокий, когда, как вестник счастья, возник Кот и радостно сказал, что он своих обещаний не забыл: в пятницу его предки отбывают на фазенду под Нарой, где как раз пришло время после майских заморозков предавать земле рассаду, прозябавшую на подоконнике, – и в гости к нему приглашены те самые разведенные вокалистки из Гнесинки – о них однокурсник писал мне в армию. С одной Коля уже спознался, обнаружив ненасытное бетховенское крещендо, а вторую, тоже освоенную, нежную, как ноктюрн Шопена, великодушно уступает мне.

– Готов разговеться?

– Всегда готов!

Я надел малиновый югославский батник на заклепках и джинсы Можайской фабрики. Рубаху купила мне мама Катя еще перед армией, отстояв два часа в магазине «Белград» – это пять минут пешком от нашего дома. Но когда подошла очередь, мой размер кончился, оставалось брать «на вырост», и вот теперь, после двух лет службы стало в самый раз. Я посмотрелся в зеркало – вроде ничего. До блеска начистив старые ботинки, я освежился одеколоном «Чарли», подаренным мне когда-то неверной Парфеновой, и пошел на дело.

К жившему в сталинке на проспекте Мира Котомкину я прибыл заранее, гонимый похотью двухлетней выдержки: даже пластмассовые дамские манекены в витринах универмага вызывали у меня эрекцию. Кот открыл дверь и обнял долгожданного друга. Он был в джинсах-бананах и синей атласной жилетке, надетой прямо на голое тело. За два года, что мы не виделись, Колька отрастил усы и длинные волосы, которые стянул на затылке пучком, – последний писк моды. На его узком лице играла блудливая улыбка, а в близко поставленных глазах темнела тоска пресыщения.

– Прости, Сева, что не встретил на вокзале! Был выпит до дна…

– «Кому нужны бокалы, бокалы без вина…» – кивнул я, продолжив цитату.

Дамы запаздывали, и мы под салат «мимоза», приготовленный заботливой Колькиной мамой, выпили водки. Я рассказывал ему про наши армейские проделки, а он мне о своих половых подвигах.

– Ну ты гигант!

– Ерунда. Вот Сименон – это да! Каждый день – новая женщина. Потому-то и пишет так много.

Вскоре хозяин стал хмуро посматривать на часы, выглядывал в окно, уходил в другую комнату и куда-то звонил, потом исчез, предупредив, что идет к метро встречать жриц вокала. Пропадал мой однокурсник довольно долго, но я не скучал, полируя водку портвейном «Три семерки» и разглядывая прошлогодний журнал «Плейбой», сильно затрепанный и заляпанный, особенно на развороте, там «девушка сентября», кудлатая блондинка, лежала, раскинувшись на черных простынях в чем мать родила, приложив один наманикюренный пальчик к лукавым губам, а другим прикрыв выбритую лазейку.

Наконец вернулся Котомкин с двумя упитанными хохотушками в коротких, несмотря на прохладную погоду, юбках – Олей и Галей. На выпускниц Гнесинки они явно не тянули, а смахивали скорее на ушлых лимитчиц, вышедших из общежития в поисках приключений. Подружки настолько отличались от «девушки сентября», что меня слегка замутило, но алкоголь в больших дозах лакирует реальность не хуже социалистического реализма. Телки попались бывалые: водку лихо запивали шампанским, ржали до упаду над самыми корявыми шутками, да так, что дребезжали фужеры в серванте, и вскоре сами начали на нас вешаться.

Последнее, что я запомнил: Кот уговаривал девиц показать нам парный стриптиз и, получив согласие, поставил на радиолу пластинку «Арлекино»: «По острым иглам яркого огня бегу, бегу, дорогам нет конца…» Тут я поплыл, вырубился, и меня поглотила всхлипывающая тьма. Очнулся я среди ночи от лютой жажды и обнаружил рядом с собой на тахте голую женщину, кажется, Олю, жутко храпевшую. Она лежала на спине, огромные плоские груди свисали по бокам, как ласты тюленя. Кудлатая растительность на лобке скрывала что-то чудовищное. От лимитчицы пахло мертвой лошадью. Через минуту я стоял на коленях, склонившись над унитазом и содрогаясь от рвоты. Стало легче. Напившись из-под крана и не найдя ни капли спиртного, чтобы поправиться, я тихо оделся и, стараясь не щелкать замком, вышел на волю.

Рассвело. Еще веял знобкий утренний ветер, но раннее, клюквенное солнце поднялось над Крестовским мостом. В лужах отражалось голубое небо: то ли ночью был дождь, то ли недавно прошли поливальные цистерны. «Не ходите по лужам, ведь в них отражается небо! Так зачем же по небу, по чистому небу в галошах?» (Андрей Чернов.)

У входа в метро «Шербаковская» толпились ранние работяги, спешащие на круглосуточное производство к ударному, но непроизводительному труду позднего социализма. «Он стоит пред раскаленным горном, невысокий старый человек…» (Гумилев.) В вагонах пассажиров было еще немного, и они, сев, задремали, чтобы досмотреть сны, прерванные звоном будильника. Дома я истратил полфлакона шампуня «Надежда», смывая с тела липкие грехи непонятной ночи, пытаясь вспомнить хоть что-то и клятвенно обещая себе в следующий раз выбирать девушек поопрятнее. Да и вообще, соитие без любви или хотя бы без симпатии – это просто бесчеловечно!

Дня через три позвонил Кот:

– Как самочувствие, дембель?

– Нормальное. Оклемался вроде.

– А я, кажется, гусарский насморк подхватил.

– Не повезло тебе, Коля!

– Тебе тоже, Сева.

– Почему это?

– А ты разве не помнишь, как мы девчонками махнулись?

– Не-е-т… Я вообще ничего не помню.

После обеда мы уже были возле вендиспансера, затейливого особнячка на углу улиц Казакова и Радио, как раз наискосок от нашего института. Напротив останавливался 24-й троллейбус, ходивший от «Лермонтовской» до МОПИ. Сколько раз, шагая мимо, мы насмешничали над теми, кто, озираясь, вжав голову в плечи, торопился прошмыгнуть в резные двери с табличкой «Консультация». И вот – пожалуйста!