– Извини, Сев! Ты знаешь, я никогда не опаздываю. Форс-мажор. А где рулька?

– Греют.

– Отлично! Это мне? – Он кивнул на бокал моего нефильтрованного.

– А кому же еще?

– О-о-о! – Петька, аккуратно сняв и спрятав гербовую повязку, как и положено, сделал мощный глоток, опорожнив пол-емкости, потом перевел дух и почти допил оставшееся. – Хорошо-о-о! Весь день мечтал! Рассказывал детям про Онегина, а сам о пиве думал.

– Это еще туда-сюда. Если бы ты знал, о чем я иногда думаю, когда эфир веду!

– Догадываюсь. А что ты сегодня такой смурной?

– Дона убирают. Уже убрали, если честно…

– Ёлы-моталы! За что? Я же смотрю ваш канал, все на аптекарских весах вымерено, одни евреи, комар носа не подточит.

– Видимо, время пришло.

– И кто же будет?

– Пока неясно. Но боюсь, меня скоро вышибут.

– Манана? – нахмурился Шурин, осведомленный о моем конфликте со старой грымзой.

– Да, сожрет – не подавится.

– Ох, они доиграются! У вас и так там русских рож почти не осталось. – Он начал оседлывать своего любимого конька.

– Петя, умоляю, сегодня без евреев! И так тошно…

Тут наша молниеносная Лара принесла рюмки, с профессиональной памятливостью поставив передо мной бураковую, а перед Шурином – «термоядерную чили».

– Спасибо, умелица! Это мой однокурсник, наш с вами коллега – филолог…

– Очень приятно!

– Петя, у вас в гимназии есть вакансии?

– Спятил?!

– Еще пива? – спросила выпускница университета, усмехнувшись с пониманием.

– Конечно! Нефильтрованного.

– Я быстро…

Шурин проводил самарскую красавицу безнадежным взором узника семейных ценностей.

– Тебе нельзя! Ты однолюб. Давай лучше за детей и внуков! – Я поднял свою рюмку.

Мы чокнулись, выпили, и у Пети от «термоядерной чили» перехватило дыхание, он выпучил глаза, побагровел, потом просипел:

– Это что было?

– Комплимент от заведения, чтобы не опаздывал.

– Ну ты и гад! – Он судорожно глотнул остаток пива.

– Какую тайну ты хотел мне рассказать?

– Погоди – отдышусь… Сейчас… Ты помнишь моего тестя?

Но тут спасительница Лара бегом принесла нам не только скворчащую рульку, но и еще два нефильтрованных.

– О, спасибо! – Шурин припал к бокалу.

Мне показалось, что нога при разогреве подросла, а количество и качество гарнира отличались от предыдущего варианта в лучшую сторону. Поймав мой удивленный взгляд, официантка тихо объяснила: это свежая порция, а прежнюю, разогретую, она отдала на второй этаж шумной пьяной компании, где уже не понимают, что им подходит.

– Благодетельница! – воскликнул я. – А что по поводу этой роскоши сказал бы Джордж Бернард Шоу?

– Черт его знает. – Девушка пожала плечами. – Он же был вегетарианцем.

– Тогда немедленно повторите настойки! Петя, тебе снова «термоядерную»?

– Нет-нет-нет… – замахал он руками. – К-кориандровую.

– Прекрасный выбор! – оценила Лара, с вызовом посмотрела мне в глаза, поправила рыжие волосы и ушла не возражающей, как мне показалось, походкой.

– По-моему, ты ей понравился, – заметил Шурин.

– Петя, не искушай меня без нужды… Ешь, пока горячее!

Он набросился на свиное колено, как воинственный каннибал на конечность кровного врага, поверженного и зажаренного заживо. Я не отставал… В какой-то момент показалось – мы ни за что не осилим огромную порцию, но настойка нас взбодрила, а подоспевшее пиво придало новые силы, и вскоре на блюде остались лишь кости, как после привала первобытных охотников.

– На чем я остановился? – сыто спросил Шурин.

– На покойном тесте.

– Да… Но ты, Рига, учти: это должно в тебе умереть!

– Клянусь моей последней женщиной! Колись!

– Так вот, Мстислав Егорович перед смертью передал мне одну вещицу…

– Интересно какую?

– Вот эту! – Однокурсник вынул из жилетного кармана и бережно выложил на лоснящуюся столешницу пуговицу от военного кителя.

Я взял ее в руки: тяжеленькая, явно золотая, на выпуклом аверсе с ювелирной тонкостью отчеканен герб СССР, из плоского реверса торчит, как водится, петелька, а ближе к краю, если присмотреться, видна проба: звездочка с серпом-молотом и три цифры – 585.

– Не может быть… Та самая?

– Да, это пуговица Сталина.

– Откуда она у твоего тестя?

– Тут дело такое… Майор Хижняк, заместитель полковника Мошкова, был пациентом Мстислава Егоровича. – Шурин для убедительности взял с блюда обглоданную кость и поставил ее вертикально. – Ты меня понял?

– Еще бы.

– Хижняк был в офицерской спецгруппе, спарывал погоны, снимал награды, срезал и перешивал пуговицы. Их на мундире было пять – все золотые. А латунных то ли по ошибке, то ли про запас доставили шесть. Как у него это получилось, не знаю, но когда сдавали конфискат в Охранную комнату, он заменил настоящую пуговицу на латунную.

– Но ведь золото тяжелее. – Я подбросил на ладони раритет.

– Не слишком. Тогда в суматохе никто не взвешивал и не разглядывал, сложили все скопом в коробку, перевязали и опечатали сургучом, а спохватились лет через десять, при Брежневе, когда проводили инвентаризацию, вскрыли и ахнули: латунь позеленела, а золото – сам видишь! – Он забрал у меня реликвию. – Стали разбираться, допрашивать тех, кто еще живой, но концов так и не нашли… А Хижняк к тому времени умер от старых ран. Дело замяли и засекретили.

– И такой кипиш из-за какой-то пуговицы?

– Так ты, Рига, самого главного не знаешь. Помнишь, Егорыч рассказывал про старую ведьму Дору Лазуткину, как к ней во сне Ленин приходил?

– Ну!

– Так вот. О том, что Ильичу западло лежать рядом с Кобой, она тогда всему съезду с трибуны залепила. Но это еще не все: Ленин предупредил ее, что с кителя Кобы надо снять награды, погоны, даже пуговицы и уничтожить…

– Зачем?

– А затем… Если хотя бы одна из этих вещиц попадет к новому генсеку, он превратится в Сталина.

– Чушь!

– Погоди! Все не так просто. По новейшим исследованиям, вещи умершего человека сохраняют его энергетику, как аккумулятор. Древние это понимали и сжигали с покойником его оружие, предметы быта, коней, жен, наложниц… Боялись: если кто-то совокупится со вдовой, в него вселится дух усопшего.

– Тогда почему Сталин не женился на Крупской?

– Ну тебя к черту, похабник! Лучше слушай: Лазуткина рассказала об этих словах Ленина только Хрущу. Вот почему Никитка, ничего не объяснив, приказал снять с Кобы все регалии, даже пуговицы. Но потом, думаю, все-таки проболтался дочке Раде или зятю Аджубею.

– А почему не уничтожили?

– Ты меня об этом спрашиваешь? Откуда я знаю! Может, он сам потом хотел воспользоваться, но не успел, погнали его…

– Хорошо, тогда другой вопрос. Мы как-то приглашали в эфир Драпкина…

– Ну да, знаю, главный филобутонист.

– Никак не могу запомнить это слово. Так вот, он показывал нам такую же пуговицу – гордость коллекции.

– Подделка. Когда пошел слух, видно, Аджубей раззвонил, на этом стали зарабатывать.

– А ты уверен, что твоя – подлинная?

– Уверен. Почти… Понимаешь, Хижняк сам хотел подсунуть ее Брежневу…

– Как?

– Очень просто. Он же служил в комендатуре Кремля, а Леонид Ильич был мужик простой, любил пожать руку простому человеку, расспросить о житье-бытье, даже приобнять…

– И что же?

– Не успел, комиссовали по здоровью. Тесть, как говорится, принял эстафету. Однажды он был близок к цели, его пригласили к Андропову на консилиум после того, как в него в лифте пальнула жена Щелокова. Но не вышло: после покушения охрану усилили. С Черненко Мстислав Егорович даже не пытался: сразу видно – не жилец. Зачем добро переводить?

– А Горбачев, Ельцин?

– С ума сошел? Ты представляешь, что могли натворить эти два предателя, получив пуговицу Сталина? Мы жили бы теперь в МДР…

– Где?

– В Московской Демократической Республике.

– Согласен. Погоди-ка, Шурин, я тебя правильно понял?

– Да, Сенсею не хватает только геополитической решительности и внутренней жесткости, чтобы обуздать пятую колонну, прежде всего евреев.

– И как же ты это сделаешь?

– Могу сказать, но учти…

– Знаю, знаю! Валяй!

– Ты хорошо помнишь фильм «Граф Монте-Кристо»? – прошептал он, перегнувшись через стол и положив руки на мои плечи.

– Еще бы… Раз десять смотрел.

– Там есть сцена, где малолетних воришек обучают ловкости рук на манекене, одетом как состоятельный господин, а к каждому карману прикреплен колокольчик, и надо достать кошелек так, чтобы ни один не звякнул.

– Хватит вздор молоть!

– Пошутил, пошутил… – Он сел на свое место и с удовлетворением допил пиво. – Посмотри в нагрудном кармане!

– Ловко! – Я двумя пальцами вынул оттуда пуговицу. – А дальше что? Тебя же близко к Сенсею не подпустят.

– Подпустят… – Шурин взял в руки свой айфон, поклацал по экрану и протянул мне.

Вот это да! Указ: «За выдающийся вклад в отечественное образование присвоить почетное звание “Народный учитель Российской Федерации” Шуринову Петру Федоровичу, преподавателю русского языка и литературы школы № 1529 имени А. С. Грибоедова Центрального административного округа г. Москвы».

– Офигеть! Я и не знал, что ты у нас такой заслуженный.

– Вы все, телевизионщики, самовлюбленные индюки. Интересоваться надо успехами однокурсников. Я заслуженным еще в 2002-м стал…

– Поздравляю от души!

– Спасибо! Вручать будет сам Сенсей в Кремле.

– Ты ненормальный! – только и смог вымолвить я.

– Я Егорычу перед смертью обещал.

– Когда церемония?

– Пока не уточняли. Хотели в День учителя, потом отменили. Сказали: ждите. Недельку придется в карантине посидеть. Здоровье лидера превыше всего! Вот Александр Миротворец не следил за собой, евреи его извели, и кончилось дело революцией. С нормальными преемниками у нас в России редко получается.

– Мне-то зачем рассказал?

– Ну, во-первых, посоветоваться…

– Не советую!

– Это я уже понял. А во-вторых, если меня застукают и закроют, скорее всего, в дурку, никому, конечно, ничего не объяснят. Ленке тоже. Но ты будешь знать и ей все расскажешь. Она поймет.

– Не уверен. Но ради чего, Петя, ради чего?

– Ради Отечества, Сева! Иначе нас сомнут.

– Ты идиот!