Мы свернули на Большую Грузинскую. За два года здесь тоже ничего не изменилось. Мимо промелькнул стихийный рыночек, милиция его регулярно разгоняет, а он возрождается снова и снова, как феникс из пепла, потому что частная инициатива неистребима, и даже могучая советская власть обломала об нее зубы. О, мы все в ту пору были рыночниками, и только со временем стало ясно, что от одинцовской старушки, продающей у Белорусского вокзала с ящика пучки ранней редиски, до пузатого олигарха с нерусской фамилией, загоняющего наш оборонный завод западным супостатам, дистанция меньше воробьиного скока.

– А что так поехал? – спросил я водителя.

– Брестскую перерыли. Через Шмидтовский по набережным рванем.

Возле Хлебозавода через открытые стекла повеяло запахом свежей выпечки, и сразу захотелось есть. Мы свернули на мост. Справа до самого горизонта, ветвясь и поблескивая, расползались бесчисленные рельсы, словно из Москвы началась массовая миграция стальных змей. Слева, за оградой среди стволов, овеянных первой листвой, виднелись кресты и памятники Ваганьковского кладбища, обычно скрытые густыми кронами.

Основной поток машин устремился дальше по Беговой к Савеловскому вокзалу, мы же свернули направо и поравнялись с «Березкой» – окна, чтобы не травмировать советского покупателя, были закрыты шторами.

– Там духи покупала?

– Там… – неохотно отозвалась Стригунья.

Мы нырнули под мост, но вместо того, чтобы развернуться, поехали дальше по Хорошевскому шоссе.

– Не понял? – удивился я.

– Надо заправиться. На «Полежаевской» зальем бак и ляжем на курс. Там у меня друг работает. Пока ты, зёма, служил, в Москве стало столько транспорта – не протолкаешься. В пробках по сорок минут приходится стоять. А за бензином очереди…

Мне всегда казалось странным, что эта шумная, загазованная трасса с маячащими на горизонте дымными трубами ведет к тишайшему Серебряному бору с его соснами, дачами, аллеями, затонами и песчаными отмелями. Вот тут-то я и заметил перемены на Хорошевке, где прежде часто бывал у Шурина на улице Розанова. Желтые немецкие домики, двухэтажные, с колоннами, балкончиками и палисадами, стоявшие справа вдоль дороги, исчезли без следа. А на их месте царил созидательный хаос: экскаваторы рыли котлованы, «КАМАЗы» увозили грунт, краны тащили поддоны с кирпичом, ухал, забивая сваи, механический молот, но и он не в силах был заглушить трудовую матерщину, доносившуюся в открытые окна такси, а без нее на Руси не делается ни одно доброе дело. Город обновлялся, пожирая сам себя.

Заправившись, мы легли на курс.

– Похуде-е-ел! – запричитала, увидав меня на пороге, мама Катя.

– Возмужал! – хлопнул по плечу отец. – А почему не сержант?

– Лычки в военторг не завезли, – отшутился я.

– Не разувайся, Инночка, – разрешила мать, увидев, что Стригунья хочет снять туфли.

Родная квартира, которую я не видел два года, показалась мне почти незнакомой, хотя в армии, особенно в первое время, я мысленно бродил по нашим комнатам, перебирал в мечтах свои книги, еще немногочисленные в ту пору, даже гладил полировку мебели… И запах дома тоже был теперь каким-то незнакомым, медицинским. Видно, я привык к казарме, пропитанной молодым потом, духом портянок, обернутых на просушку вокруг голенищ, и гарью от прессованного немецкого угля. Оказалось, отцу, рвавшему нервы в своем «ящике», прописали успокоительные капли Зеленина. В моей комнате я обнаружил новый серый палас, а на кухне красовался белейший холодильник «ЗИЛ», на него предки встали в очередь накануне моего призыва.

– Сынок, вернулся! – всплакнула, обнимая меня, мама Катя. – Я все боялась, что тебя в Афганистан ушлют…

– Туда только добровольцев отправляют, – пробормотал я, вздрогнув от обидного слова «сынок»: в армии так с пренебрежением кличут салаг: «Эй, ты, сынок, сюда иди! Сюда, говорю, сыняра!»

– Как там у немчуры с выпивкой и закуской? – спросил отец, глядя на меня повлажневшими глазами.

– Пиво отличное, шнапс так себе. Колбасы в магазинах навалом – сортов двадцать. Даже кровяная есть.

– Странно… Или у них не социализм? Ну да ладно – пошли закусим чем бог послал. Пора, сынок, к истокам возвращаться.

– Мальчики, девочки, мыть руки!

Стол был накрыт с новогодним размахом: салаты – из печени трески и оливье, тамбовский окорок со слезой, сыр «Виола», шпроты в банке, треска под маринадом, селедочка с луком, яйца под майонезом, маринованные корнишоны и мои любимые некогда соленые помидоры… Была даже красная икра, экономно намазанная на белый хлеб с маслом. Видно, предки готовились загодя, откладывая из праздничных заказов.

– А это еще что такое? – Я взял в руки бутылку водки с незнакомой зеленой этикеткой.

– А это, сынок, «андроповка». Ну, за встречу!

Мы выпили.

– А чего ж помидорчиком не закусываешь? – удивилась мать.

– Расскажу потом. А когда она появились – «андроповка»?

– Тебя в мае забрали, а она, родимая, как раз к сентябрю поспела, дешевенькая, подарок трудящимся. Сначала ее «первоклассницей» прозвали, а потом в честь Юрия Владимировича стали величать, царствие ему небесное!

– Тогда уж «либермановка», – ухмыльнулся Шурин.

– С какой стати? – набычился отец.

– А с той, что на самом деле звали его Григорий Вэлвович Либерман, а если по матери, то Флекенштейн.

– Не позволю! – побагровел батя. – Ты еще мне скажи, сопляк, что и Ленин – еврей!

По Петькиному лицу я понял: Владимир Ильич тоже не без греха, о чем мой друг готов сейчас же, не щадя старшего поколения, в подробностях рассказать. Надо было спасать застолье.

– Подарки! Подарки! – воскликнул я, чтобы разрядить обстановку, метнулся к чемодану и, как тореадор плащом, взмахнул немецким пледом.

– Леопардовый… – ахнула мама Катя.

– А то! Но это еще не все! Вам… – Я протянул, примиряя спорщиков, отцу и Шурину по сувенирной кружке с берлинским медведем.

– А что это они там к нашему Топтыгину примазываются? – удивился фатер, тут же наполняя емкость припасенным жигулевским.

– Так это же наши, славянские земли… – заявил Петька и пустился в подробные объяснения, что до Одера и по всему Балтийскому побережью жили наши соплеменники, которых коварные и жестокие тевтоны постепенно истребили или вытеснили, но названия остались: Лейпциг – Липень, Росток – Ростов…

– Ишь ты…

А я с интересом посмотрел на Инну, выдерживая паузу. Она сидела, глядя в тарелку, изнывая от скромности, и явно не ожидала сюрприза.

– А теперь последний номер нашей сегодняшней программы – ножницы парикмахерские, профессиональные, из крупповской стали! Не обрежьтесь, фройляйн!

– Что?! Не может быть! Настоящий «Мерц»!!! О, спасибо! Девчонки в обморок упадут, когда увидят! – Она страстно поцеловала меня в щеку. – Где ты взял?

– Места надо знать!

Родители переглянулись, а по тому, как мама Катя подкладывала Инне разные домашние вкусности и деликатесы из майского праздничного заказа, поглядывая на меня со значением, стало ясно: предки уверены, что она моя девушка, выдержавшая испытание двухлетней разлукой, а это ли не повод для бракосочетания. Мать ждала отца из армии три с половиной года: дембель задержали почти на шесть месяцев. Я бы застрелился…

Вскоре Стригунья засобиралась на работу, я пошел провожать, вызвал лифт, а он все не шел.

– Спасибо за инструмент! – еще раз поблагодарила Инна.

– Не за что.

– Звони, если будет скучно!

– Обязательно, – ответил я, уверенный, что мы теперь не увидимся, пока у меня не отрастут волосы.

Наконец с лязгом открылись двери лифта, и она, дежурно чмокнув меня, уехала вниз, в свою, неведомую жизнь, в свою «Чародейку» с богатенькими клиентами, отстегивающими за две срезанные волосинки немалые деньги, к своим смазливым «манекенам», один из которых чуть не стал ее мужем…

Вскоре засобирался домой и Шурин.

– Ты-то куда? – возмутился я.

– Не могу, Ленке скоро рожать, ей нельзя нервничать…

– А ты где теперь живешь?

– На Сивцевом Вражке.

– Ого! У жены?

– Ага! В примаках.

– Не обижают?

– Наоборот!

Когда мы остались в семейном кругу, отец налил нам еще по стопке «андроповки», а маме Кате сладкого узбекского вина «Ширин», и мы выпили за мое возвращение домой.

– А чего своими любимыми помидорами не закусываешь? – удивился батя.

– В армии наелся.

– Ишь ты, как там теперь кормят! Нас-то не особо баловали.

– Хорошая девушка Инна, – между прочим заметила мать, убирая грязные тарелки.

– Надежная, – поддержал отец. – Как там у вас – все нормально?

– Вы о чем? Мне кажется, я ей не нравлюсь. Она вообще за другого замуж собиралась.

– С чего ты взял? – удивилась муттер.

– Сама мне писала…

– Дурак ты, Сева! – упрекнул родитель. – Елду отрастил, а мозги как у пионера остались.

– Это она тебя подзадоривала, как в магазине: берите, мол, а то товар кончается.

– Думаешь?

– И думать нечего. Поверь мне, старому кобелю, обычно ведь бабы какие – месяц поскучала и с другим ноги врозь. Твоя – молодец, выдержанная. А ту, из-за которой тебя, дурака, с института поперли, забудь, как оккупацию! Понял? На учебу-то собираешься восстанавливаться?

– Не знаю.

– Ну и балда! Выпьем!