Повестку мне прислали на 11 мая. Предки подозревали, что в институте у меня не все в порядке, но такого жуткого удара не ожидали. Мать всхлипывала, отец сопел и кряхтел, приговаривая, что в армии из меня сделают человека. На сборный пункт – стадион «Вымпел» – призывника провожали безутешные родители, а также Котомкин, Шурин, Свинок и, как ни странно, Инна. Она позвонила накануне и весело сообщила, что через неделю мы летим в Омск на конкурс «Сибирский цирюльник», а я так же беззаботно ответил, что это «импосибл», так как меня забирают в армию.

– Как в армию? – Она чуть не потеряла дар речи.

– Согласно Закона о всеобщей воинской обязанности. – Я нарочно использовал неверный падеж, ведь именно так говорят военные.

– Ты же студент!

– Отчислили, – наврал я.

– Ни фига себе! Догулялся… – как-то виновато проговорила она. – Когда проводы?

– Тебе-то зачем?

– Приду.

– На хрена?

– Не чужие. Хочу посмотреть на твои волосы перед тем, как тебя под машинку оболванят.

– Это очень рано и черт знает где.

– Нормально, как раз перед работой успею. Адрес диктуй, рекрут!

Не знаю, что она подразумевала под словом «нечужие». Конечно, Инна много раз стригла мою шевелюру на разные лады и фасоны, склоняясь, дыша и налегая на меня грудью, а это сближает. Но скорее всего, она намекала на один случай в Калуге. Я был безутешен, так как Парфенова исчезла. В тот раз мы со Стригуньей взяли первое место, а когда отмечали победу в гостиничном ресторане, я, выпив, стал жаловаться на судьбу, она успокаивала как могла, уверяя, что я обязательно еще встречу верную и надежную женщину. На том вроде и порешили, но потом вино ударило мне в голову, и, провожая Инну в номер, где она ночевала с тремя иногородними парикмахершами, я полез к ней с нежностями. Сначала мне показалось, она была не против, даже обняла меня, отвечая на поцелуй, но потом оттолкнула, да так, что я впечатался в стену.

– Это что за новости такие?! Еще раз так сделаешь – найду себе другую голову. Понял?

– Понял. Прости!

– Не прощу. Ишь ты, заместительницу себе выискал!

Но, конечно, простила: работа есть работа. А может быть, произнося слово «нечужие», она имела в виду тот случай, когда мы прошлым летом поехали в «Светлые дали» и я совершенно случайно увидел то, что благовоспитанная девушка показывает своему избраннику только в первую брачную ночь.

…Начало мая выдалось холодное, с заморозками, и на стадион «Вымпел» я прибыл в старом отцовском драповом пальто «цвета детской неожиданности», вытертых школьных брюках, заношенной кепке и стоптанных войлочных ботинках на молниях. Все это еще не выбросили на помойку из-за нездоровой бережливости поколения, пережившего войну и голодуху. Инна была уже на месте, по-товарищески обняла меня, поцеловав в щеку, сняла с моей головы кепарь и взлохматила волосы.

– Эх ты, прогульщик!

– Мадемуазель, – подкатил галантный Кот. – Не смогу ли я вам заменить на два года этого новобранца-голодранца?

– Ты? – Стригунья стащила с него вязаную шапочку, критически глянула на жиденький чубчик, предвещавший скорую лысину, и фыркнула. – Исключено!

– Это она? – шепотом спросила меня мать.

– Она, – зачем-то соврал я.

Неверную Парфенову родители никогда не видели, а только слышали наши бесконечные разговоры по телефону и теперь смотрели на Инну с неприязнью, подозревая в ней виновницу моего позорного отчисления из института и, как следствие, – призыва в ряды. Про то, что я сам туда напросился, знал только Шурин, он-то и передал мне слова декана: если я возьмусь за ум, вернувшись, сдам хвосты, тогда меня восстановят без потери года. Но сердясь на парикмахершу, предки были отчасти правы: ведь не сооруди она на моей голове тот злосчастный «авианосец», возможно, Мила не обратила бы на меня внимания, и я спокойно доучился бы со своим курсом, а то и нашел бы себе в Московском институте подруг инженеров спутницу жизни. Когда я заглянул в альма-матер, чтобы проститься с профессором Богохульским, он душевно беседовал на кафедре со студенткой, похожей на куклу наследника Тутти.

– А это Анечка Кутепова, про которую я вам говорил, – представил он мне девушку. – В какие войска забирают?

– В артиллерию.

– Во время залпа надо открывать рот и стоять подальше от казенника.

…Вздохнув, отец достал из бокового кармана бутылку «Пшеничной», лихо сорвал с горлышка, поддев ключом, «бескозырку» и разлил водку в сувенирные металлические стопки с гравировкой «Цхалтубо». Мать вынула из сумки полиэтиленовый пакет с солеными огурчиками и заранее нарезанный бородинский хлеб, завернутый по деревенской привычке в тряпицу.

– Ну, проводим защитника Отечества!

– Мне потом на работу… – попыталась отказаться Инна.

– Из-за глотка еще никого не увольняли, – строго пресек колебания Иван Дмитриевич. – Ну, сынок, служи как положено! У тебя дед Будапешт брал.

– Главное, чтобы в Афган не послали, – чокаясь, пробормотал Шурин.

– Храни тебя Господь, черт непутевый! – перекрестил меня Свинок, с детства отличавшийся нездоровой религиозностью.

Тут надо бы объяснить, откуда у моего друга взялось такое странное прозвище. С Володей Козловым мы учились вместе с первого класса сначала на Чистых прудах, а потом и в Орехове-Борисове. В Центре он жил рядом с нами, в Армянском переулке, и отдельную квартиру им дали в тот же год недалеко от нас, на Домодедовской улице. Мы сошлись в новой школе, как родные, ведь в чужом коллективе обнаружить старого товарища – настоящее чудо! Согласитесь, такие совпадения судьба подбрасывает не часто, и мы стали друзьями на всю жизнь. Однажды я обратил внимание, что Вова, переодеваясь на физкультуру, воровато снимает с шеи алюминиевый крестик на суровой нитке, а в другой раз заметил, как он, мой сосед по парте, на промокашке шариковой ручкой выводит старославянские буквы «Св. инок Володимир».

– Свинок? – засмеялся я. – Что это?

– Священный инок, – пояснил он серьезно.

– Нет, Свинок, Свинок, Свинок…

…В ожидании приказа мы сидели на трибуне стадиона, и провожающие давали мне разные полезные советы.

– Вечером чай в столовой не пей – там бром! – предупредил Кот.

– Ноги держи в тепле, сынок! – попросила мать.

А мне, наоборот, в тот миг хотелось, чтобы меня забрали в ограниченный контингент, смертельно ранили в ущельях Кандагара, и я, давая земляку адрес Парфеновой, прохрипел бы: «Ты расскажи всю правду ей, пустого сердца не жалей! Пускай она поплачет, ей ничего не значит…» (Лермонтов.)

Мы снова выпили, занюхали водку чернягой и закусили хрустящими огурчиками: мама Катя дружила с продавщицей магазина «Овощи-фрукты», и та звонила, когда завозили качественный товар, особенно соленые зеленые помидоры. Шурин, наклонившись ко мне, тихо сказал:

– Знаешь, чем хороша армия?

– Чем?

– Там мало евреев.

– Разрешите экспромт! – выдвинулся Котомкин.

– Может, не надо… – усомнился я.

– Давай-давай! – поощрила Инна.

– У кого, у кого? – не поняла Стригунья.

– Кусками прапорщиков называют, – со знанием дела объяснил Кот, он поступил в институт после дембеля.

Свинок возразил, что желать жену ближнего – вообще смертный грех. Он к тому времени бросил Институт связи и зачастил в Загорск – в лавру, но в армию его не взяли из-за плоскостопия.

Инна перед тем, как убежать на работу, снова поцеловала меня в щеку и пообещала писать.

– Позвони – дам адрес! – вдогонку ей крикнула мама Катя.

«МАЗы», крытые брезентом, давно уже прибыли за нами, но команды «по машинам!» никто не давал: ждали ГАИ, они обязаны сопровождать колонну. Отец налил еще по стопке. Капитан, проходивший мимо, остановился и с дежурным негодованием пророкотал, тыча в меня пальцем:

– Это еще что такое? Отставить! На губу захотел? – По моей одежде офицер сразу сообразил, кто призывник.

– А он еще присягу не принял! – возразил всезнающий Котомкин.

– Смотри-ка, подкованные попались!

– Командир, – примирительно сказал отец, – сына, чай, не в пионерский лагерь отдаем. Надо проводить по-людски!

– Ладно, я ничего не видел. Но с собой не давать – все равно отберут.

Едва мы выпили, приехали гаишники.

– По ма-ши-и-инам!

Через день на городском сборном пункте тамошняя парикмахерша в замызганном белом халате, хмыкнув: «Ишь ты, какой фасонистый!» – оболванила меня несколькими привычными движениями жужжащей машинки, а уборщица шваброй замела клочья моей шевелюры в пегую кучу волос величиной с копну сена.