…Перед увольнением в запас озабоченные солдаты часто заходят в военторг: без подарков, пусть даже дешевеньких, домой возвращаться не положено: главное ведь – внимание к родным и близким. Сто дней до приказа уже отметили, я отдал за завтраком свое масло салаге и стал «дедом», следовательно, пришла пора задуматься над дембельскими сюрпризами.

На витрине среди металлической галантереи лежали ножницы, стоившие целых 15 марок, денежное довольствие рядового за месяц, по-нашему выходило без малого пять рублей. Продавщица Тамара по прозвищу Тамар-заде объяснила: изделие завезли давным-давно, три раза уценивали, сама она «эти два конца, два кольца, посредине гвоздик» получила в наследство, принимая товар по описи от своей предшественницы, уехавшей рожать сына полка в Союз. Стоит раритет так дорого даже со скидками, потому что сделан из особой, нетупящейся стали для профессиональных парикмахеров. Каким образом это чудо занесло в гарнизонный военторг – понятия никто не имел. Загадка торговли.

Поколебавшись, я купил их в подарок Инне, хотя она тоже отчасти была виновата в том, что я после четвертого курса загремел в ряды, но Стригунья хотя бы писала мне в армию, а это особенно важно в первые полгода службы. Дедовщина в батарее была крутая, и то, что описывает Поляков в своих «Ста днях до приказа», детский сад по сравнению с тем, чего пришлось хлебнуть мне.

Теперь все по порядку. После конкурса «Московский локон» я даже не позвонил Абросимовой и на следующий день решил «перестричься», но в цирюльне рядом с домом была, как обычно, очередь. В понедельник утром, вымыв голову и причесавшись так, чтобы проклятый «авианосец» не слишком бросался в глаза, я отправился в институт, ожидая насмешек от друзей. И тут случилось чудо чудное, диво дивное: моя однокурсница Мила Парфенова, по прозвищу Парфенонова, волновавшая мои мечты с первого курса, проходя мимо во время перерыва между парами, бросила с улыбкой:

– А тебя классно подстригли, Ригин! Раньше ты ходил, извини, – жуть в полосочку.

Ах, Мила, Мила! Легкоатлетическая гордость факультета, рослая блондинка с плечами баскетболистки и ногами марафонской чемпионки. Ее грудь первой налетала на финишную ленточку, даже если сама бегунья отставала от соперницы на полкорпуса. И ведь ни о каком силиконе тогда понятия не имели, все от матушки-природы: каким родился, таким сгодился! Я загляделся на красивую абитуриентку еще во время вступительных экзаменов, когда писали сочинение в большой аудитории: оторвался от проштампованного листка, вспоминая правила выделения прямой речи, и увидел Милу. Она откинулась на спинку стула и смотрела в потолок, тоже, вероятно, ища там какое-то непроверяемое слово. Ее латунные волосы рассыпались по плечам, искрясь в лучах летнего солнца, пробивавшегося сквозь старые липы в высокие окна бывшего института благородных девиц.

Три года я потом встречал Парфенову на факультете, мы даже иной раз перекидывались ничего не значащими словами.

– Мил, а чего тебя вчера на лекциях не было?

– Тренировка.

– Зря! Богохул – это театр одного актера. Он про тебя спрашивал.

Прозвище ей придумал профессор Георгий Васильевич Богохульский, наш факультетский остроумец, точнее, он намеренно оговорился, вызывая ее для ответа на семинаре, и с той минуты она стала Парфеноновой!

Входя в аудиторию, я первым делом отыскивал невольным взглядом Милу, отмечая перемены в прическе, новый свитерок или фирменные джинсы, обтягивающие ее умопомрачительные выпуклости. Нет, это была не любовь, предполагающая хотя бы малую надежду на взаимность, это больше напоминало болезнь – навязчивое состояние, когда для того, чтобы стать на минуту счастливым, достаточно, здороваясь, коснуться ее руки, почувствовать на себе равнодушный взгляд голубых глаз или уловить запах волос. Постепенно безответное влечение к Парфеноновой перешло в хронику с сезонными обострениями, что не мешало мне встречаться с другими девушками, а если повезет, как это там у Беранже: «платье прочь и тело к телу».

Летом после первого курса мы поехали в диалектологическую экспедицию в прелестный городок Юрьев-Польский в двухстах километрах от Москвы. Группой руководила ассистентка кафедры устного народного творчества Антонина Филипповна, за глаза мы звали ее Филей. В ее броской внешности было что-то плотоядное. Она вела у нас семинар по областным говорам: «С рукама, с ногама, с большими сапогама…» Жили в большой избе у старухи-колхозницы, подслеповатой, глухой, почти не слезавшей с печи. В тот день ребята после завтрака разбрелись по округе с вопросниками, чтобы узнать, как в этой местности называется тот или иной предмет быта, орудие труда или растение. А меня Филя оставила в доме – прибираться, колоть дрова, топить печь, носить воду из колодца с журавлем. То был, наверное, единственный случай в моей жизни, когда не я, а женщина овладела мной так решительно и умело, что я даже опомниться не успел. Как тут не вспомнить талантливого на всю жизнь Котомкина:

От воплей интеллигентной дамы, истомившейся в научном одиночестве, даже глухая старуха слезла с печи, решив, что началась война. Вернувшись из экспедиции, мы стали с ней изредка встречаться, к счастью, Антонина Филипповна обитала не в аспирантском общежитии, а снимала квартирку в Печатниках. Иногда я воображал, что делаю это с Милой, и был особенно счастлив. Однажды, приехав к Филе, я перепутал оговоренный день и чуть не столкнулся нос к носу с Котом, он выходил из ее подъезда с сытым лицом. Мне стало все ясно: в Юрьеве-Польском после меня именно Кольку она оставила в избе для помощи по хозяйству, и мы чередовались. Шуринова Филя после первого же дежурства отвергла, бросив в сердцах, что парень, судя по всему, ни разу топора не видел, отчего наш товарищ покраснел, как маков цвет. Поняв, что меня держат за сменщика, я оскорбился и перестал проведывать любвеобильную ассистентку. Но тут позвонила одноклассница Вика Селиванова и пожаловалась, что ее с ребенком бросил негодяй-муж. Мстительные женщины особенно изобретательны в постели.

Но вернемся к моей недоступной однокурснице. Она часто уезжала на сборы и соревнования, в основном на юг, к морю, откуда возвращалась загорелая, веселая, загадочная. После «авианосца» Парфенова стала выделять меня среди немногочисленных парней нашего курса. Иногда мы с Милой между парами курили на лавочке в соседнем дворе, где нас как-то застукал крепкий старик лет сорока с седым спортивным бобриком на голове и отругал ее за нарушение спортивного режима, а мне обещал в следующий раз надавать по шее. Обычно он встречал ее после занятий и увозил на «семерке» с тонированными стеклами. Девчонки судачили, что это Милин тренер, но слово «тренер» произносили с особым, томным смыслом. После третьего курса на летних сборах Парфенова получила серьезную травму, порвала сухожилия, и с большим спортом пришлось завязать, теперь она не пропускала лекций и семинаров, лишь на выходные уезжая в свою Коломну. По-моему, ей было скучно среди сутулых филологов и очкастых филологинь. На занятиях легкоатлетка грустно смотрела в окно или тихонько, положив на колени, листала журналы вроде «Бурды», «Экрана», «Америки».

Однажды Милу подкараулила крашеная пожилая выдра, и они долго говорили о чем-то на лавочке, без перерыва курили, потом обнялись и заплакали. Тренер с тех пор не появлялся, а моя однокурсница ходила на лекции с вдовьим выражением лица, никого не замечая, но для меня все-таки делала исключение, а в тот памятный день бросила на ходу:

– Ригин, тебя опять классно постригли. Не теряйся!

За этот фасон мы с Инной получили в Калинине первое место. Прическа называлась «маллет»: коротко спереди, но зато длинно сзади, и мы специально долго ждали, пока волосы отрастут почти до плеч.

После занятий, догнав прихрамывавшую Милу у метро «Бауманская», я спросил, как нырнул в полынью:

– Ты сейчас куда?

– Не знаю. В «Историчку» хотела… А что, есть другие предложения? – удивилась она: до «степухи» оставалась неделя, и все друг у друга сшибали последние рубли.

– Есть! – гордо ответил я: премия за наш калининский триумф лежала в кармане целехонька.

С кафе-мороженого «Космос», что на улице Горького, и началась эта невозможная любовь, перекособочившая всю мою жизнь. Первый поцелуй в последнем ряду кинотеатра «Новатор» подтвердил: на сборах Парфенова совершенствовалась под руководством тренера не только в беге и прыжках. Я сам был далеко не юниор, а с Филей окончил ускоренные курсы повышения квалификации, но теперь понял, что, имея, скажем, третий мужской разряд, состязаюсь как минимум с кандидаткой в мастерицы. Облизнув улыбающиеся губы, она шепнула: «Ничего – научишься!»

Однажды однокурсница пригласила меня в Лосинку, в общежитие на день рождения подруги, учившейся на биофаке. Я со стипендии купил венгерское шампанское «Заря» и торт «Птичье молоко». Комната была как проходной двор: то и дело заглядывали соседи с бутылками и поздравлениями, они весело рассказывали, кто чем занимался на каникулах, я чокался и сам не заметил, как, поплыв, вырубился, а когда очнулся, вокруг никого не обнаружил, все четыре кровати пустовали, хотя совсем недавно на них сидели тесно, точно куры на насесте, студенты – девочки и мальчики. Дверь открылась, и вошла Мила в длинном тонком халате, явно привозном, рельефно облепившем влажное тело: женский душ был конце коридора.

– Проснулся? – спросила она, одной рукой поворачивая в скважине ключ, а другой выключая свет, оставив гореть лишь ночник на тумбочке.

– Ага… А где все?

– Разошлись по интересам. Назюзюкались – жуть в полосочку.

– Сколько времени?

– Час ночи. Мамочке не надо позвонить?

– Вот еще!

– Ого, ты, значит, у нас самостояк?

Это было модное в ту пору словечко, означавшее среди прочего полную независимость от «предков».

– Конечно!

– Посмотрим.

Мила лениво развязала пояс и рывком распахнула халат… Да-а-а, прозвище «Парфенонова» она получила не зря: казалось, я сплю и вижу музей с античными статуями. «В греческом зале, в греческом зале!» Была тогда такая смешная юмореска. Передо мной стояло изваяние, сходство с мраморной богиней усугублялось интимной подробностью: там, где полагалась тайная девичья поросль, белело выбритое лоно с точечками едва проклюнувшихся волосков…

– У нас в команде все девчонки так делают… – поняв мой взгляд, объяснила она. – На тренировках потеешь, как лошадь. А ты чего лежишь? Я, что ли, тебя буду раздевать?

– Да, да, сейчас… – Ошибочными движениями я начал, суетясь, расстегивать неподдающиеся пуговицы.

– И сразу учти: не в меня! Опасные дни. Понял?

– Понял.

– Эй, уважаемый!

– Что?

На меня внимательными узкими глазами смотрел азиат в антиковидной маске и в бело-синей железнодорожной робе. Несколько его соплеменниц споро подметали вагон, складывая мусор в черные пластиковые мешки. За окном виднелись витые чугунные столбы вокзальной платформы.

– Приехали!

– Выхожу, выхожу… Задремал!

Нет, эти полуобморочные мемуаразмы до добра не доведут!