В ту пору мы все, кроме Шурина, были убежденными антисталинистами «огоньковского» разлива, но все-таки поднялись и выпили, зная крутой нрав хирурга: в гневе он мог запросто оторвать то, что с таким искусством пришивал. Впрочем, в гостях у однокурсника, как я уже сказал, мы бывали нечасто: Ленка ненавидела наши шумные застолья и терпела нас не чаще, чем раз в квартал, не помогали даже гвоздики, которые ей всегда приносил галантный Кот. Зато генерал обожал гостей и был хлебосолом, к нему заглядывали, чтобы принять на грудь и поговорить о жизни, друзья-однокашники, поседелые ученики, пациенты, возвращенные в лоно супружеских радостей. Как-то при нас на огонек с бутылкой коньяка зашел знаменитый комик, игравший в кино незадачливых громил-хулиганов. Дело было в праздничные майские дни, и на пиджаке гостя мы заметили внушительную наградную колодку. В миру актер оказался вежливым, стеснительным и немногословным. Мы выпили вместе еще раз за Победу, и Мстислав Егорович увел гостя в свой кабинет.

– И он тоже? – с просил Кот Ленку, показав пальцами «ножницы».

– Да, – нехотя кивнула она. – Кажется, не совсем удачно вышло, очень сложное ранение.

С тех пор, когда я вижу этого давно умершего актера в старых советских комедиях, мне совсем не хочется смеяться.

Однажды, затарившись в «Смоленском» гастрономе, мы зашли к Петьке обсудить недавний путч. Генерал, как обычно в валенках и олимпийке, встретил нас на пороге словами:

– Вы слышали, кого Меченый министром обороны назначил?

– Вроде Шапошникова…

– А вы знаете, как его в армии зовут?

– Нет.

– Человек, который смеется. Это катастрофа! Сколько взяли?

– Вот… – Мы предъявили ему новинку – два пузыря хлебного вина № 21 с затейливой этикеткой от Смирнова, поставщика двора Его Императорского Величества.

– Мало. Бегите сразу за добавкой! Я сегодня нажрусь…

После развала СССР генерал сильно сдал, перестал делать зарядку и подтягиваться, а расстрел Верховного Совета в 1993-м его доконал, он слег, отказывался от еды, только пил неразбавленный медицинский спирт, его исправно приносили, проведывая, ученики. Возбудившись от алкоголя, Мстислав Егорович сначала нес таинственный вздор о том, что мог бы спасти страну, но пока на троне пьяница Ельцин, это невозможно. Потом хирург требовал, чтобы на его могиле поставили стелу в виде эрегированного члена. Усохший до неузнаваемости, он пел «Подмосковные вечера», разговаривал с портретом первой жены, плакал, потом отключался. Организм у него оказался крепким, так продолжалось несколько лет, но однажды генерал просто не проснулся. Отпевали Ершова в церкви при Ваганьковском кладбище, старенькому батюшке помогал

Свинок, ставший, как и мечтал в детстве, священным иноком…

Через год Шурин озаботился памятником, его безвозмездно взялся изваять сын одного из пациентов. Собственно, благодаря уменью великого хирурга скульптор и появился на свет. Помня волю усопшего, за основу народный художник взял известные римские обереги, в изобилии найденные при раскопках. Талисманы представляли собой изогнутые от напряжения бронзовые фаллосы с крылышками. Петька водил нас в мастерскую, мы видели макет из пластилина в натуральную величину и ушли под впечатлением. Однако когда информация о будущем монументе дошла до дирекции кладбища, грянул скандал, окончившийся бесповоротным запретом на такой неприличный способ увековечивания памяти усопшего. Тогда мудрый скульптор, поразмышляв, предложил оригинальный выход.

Если печальный долг или любознательность занесет вас на Ваганьковское кладбище, направьтесь от входа строго по центральной аллее, а затем сверните направо в четвертый проулок, вскоре вы увидите бронзовую фигуру хирурга, склонившегося над операционным столом. Ему ассистирует редкой красоты женщина-военврач. Это они, навеки неразлучные Анна Петровна и Мстислав Егорович. Как говорится, предмет оперативного вмешательства снизу не виден, супруги вознесены на высокий пьедестал, но если вы не поленитесь подняться на цоколь, для чего имеются ступеньки, вам откроется то, за что генерал получил Сталинскую премию… И тут мне на мобильник позвонил Митя:

– Ты где?

– В пивной.

– Правильная дислокация. Слушай: Дубоносов и Варакушин точно отпали. Похоже, пока Манана будет обязанности исполнять… – Скверно.

– Да уж чего хорошего! Ладно, буду держать тебя в курсе. Еще не вечер. Не забудь: пиво без водки – деньги на ветер.

Появилась Лара и поставила на стол высокий бокал с загадочно-мутным пшеничным «Пауланером».

– У вас неприятности? – с просила она.

– С чего вы взяли?

– Официант должен быть психологом, иначе ничего не заработаешь.

– Есть немного… – скупо ответил я: не рассказывать же девушке с такой походкой о долге в 100 тысяч евро, об увольнении моего друга и покровителя Борьки Донишевского, о том, что его вероятная преемница Манана ненавидит меня до климактерической горячки, что у одной моей любовницы умер супруг Гена, что другая моя постельная сообщница вышла замуж за талантливого трубача Лаврина, а человеческая жизнь – это всего лишь затяжной прыжок из материнского лона в могилу.

– Тогда могу предложить вам наши настойки, – ласково произнесла чуткая девушка. – Делаем сами. Очень качественно.

– Вы думаете, поможет?

– Алкоголь – это анестезия, помогающая перенести операцию под названием «жизнь».

– Что вы говорите?

– Это не я, а Бернард Шоу.

– Ну, раз Шоу, тогда несите!

– Какую?

– Э-э, – я заглянул в винную карту, – бураковую, пожалуй.

– А вашему другу?

– А ему «термоядерный чили», чтобы не опаздывал! – грустно улыбнулся я и подумал: если скажет: «Прекрасный выбор!» – то сразу мне разонравится.

– Прекрасный выбор! И зря вы на меня так посмотрели. Мне тоже, Всеволод Иванович, не нравится это дурацкое выражение, но есть ключевые фразы, которые нас здесь заставляют повторять и следят за этим. «Лингвистическое программирование» клиентов.

– Сочувствую… Несите!

– Может быть, рульку подогреть? – Она кивнула на белые потеки остывшего жира.

– Если можно… Спасибо, заботница вы моя, дай вам бог жениха красивого и богатого!

– Моя бабушка тоже так говорила.

– Вы намекаете на то, что я дедушка? Не отпирайтесь! И вы абсолютно правы. У меня есть внучка Зина, несчастная картежница, и внук Павлик, истребитель испанских оранжевых слизней…

– И прекрасно! Женщина молода, пока желанна, мужчина молод, пока желает.

– Шоу?

– Не уверена. – Она унесла плошку с рулькой, держа ее на ладони.

Мне почему-то вспомнились советские официанты – хамовато-скучающие существа, скупые на улыбку и сердечное слово. Кстати, среди них попадались парни с высшим образованием, они скоренько сообразили, что в сфере обслуживания можно сравнительно честно зашибать деньгу, получая на круг гораздо больше, чем в любом КБ, НИИ и даже на производстве. Но это осознанное халдейство все-таки выжирало их изнутри, и они несли заказ, кривясь непримиримой ухмылкой. Лара остановилась возле лестницы и оглянулась, послав мне ободряющий взгляд. Глаза ее ничего не обещали, но в них появилась теплая вероятность.

«Сиди уж, дедушка!» – с казал я себе и потянулся к пиву, но тут появился Шуринов, в маске с гербом СССР.

Невысокий, упитанный, аккуратно причесанный, в темном костюме-тройке и строгом галстуке, он вошел в пивную, как в свой класс, нахмурился, осмотрел поверх оправы помещение так, будто проверял рассадку учеников за партами и правильность даты, написанной мелом на доске. Оставшись доволен, мой однокурсник поправил очки на маленьком носике. Заметив меня, он великодушным мановением руки разрешил: можешь, Ригин, не вставать. М-да, учитель не специальность, это профессиональное заболевание.