Позвонив, Лина по старой памяти затащила меня в постель, чему я, признаюсь, не сопротивлялся, а зря. В моем возрасте пора бы перестать откликаться на каждый вагинальный зов, как юный пионер на клич «Будь готов!». Надо было уклониться от контакта под вежливым предлогом, например, в тот момент, когда она ругала нашу российскую прививку «Спутник» и всячески расхваливала израильскую вакцину «Подставь плечо». Но я зачем-то рассказал ей, что переболел всерьез, отвалялся в «Коммунарке», и последние анализы показали, что в моей крови еще высокий уровень антител. Ну кто тянул меня за язык? Возмездие последовало незамедлительно: Колпакчи под завязку загрузила своими мелкими и крупными проблемами.

Мы стали видеться, и пришлось найти в глубинах «мойдодыра» пузырек с остатками старого-доброго One man show, одухотворявшего еще советских плейбоев. Птица-Говорун искала надежного юриста, дешевых риелторов, антикваров: от покойной бабушки Клары осталась красная мебель, много авангардного фарфора, ювелирка, картины Клевера и Клюна. Чужие заботы выбили меня из колеи, и я забыл вовремя позвонить альтистке, чтобы напомнить о себе. Чем это закончилось, теперь ясно…

Весь гардероб легендарной летчицы, от мундиров до вечерних платьев, включая медали (ордена внучка оставила себе на память), оптом взяла фирма «Бутафор-премьер», скупающая предметы быта разных эпох и потом за хорошие деньги сдающая их в прокат съемочным группам. Допустим, ты делаешь фильм про страшные тридцатые годы, и там есть сцена, когда банда отвратительных чекистов без ордера врывается в квартиру честного беспартийного инженера, непременно еврея, избивает беднягу и, скрутив, уводит на Лубянку, а пятилетний сын бежит за отцом в прихожую, волоча за собой плюшевого мишку, и рыдает: «Папа, папа, когда ты вернешься?!» – «Через десять лет без права переписки!» – гогочет в ответ сержант НКВД с рожей деревенского забулдыги. Так вот, на огромном складе «Бутафор-премьера» в Одинцове вам подберут именно такого плюшевого медвежонка, какие продавались в «Мосторге» в середине тридцатых годов. Верность Истории прежде всего!

Живопись помог пристроить Абрамцев, у него оказались большие связи среди галеристов. Беспредметного Ивана Клюна, наставника Малевича, оторвала Мулова, а проплатил колбасный король Дадаян: в его изделиях был найдет крысиный хвостик, о чем Сенсею на ежегодной прямой линии доложил бдительный активист «Народного Дозора». Бабушкины украшения оптом, за исключением фамильного перстня с сапфиром, взяла жена бывшего вице-премьера, отошедшего от государственных дел примерно по тем же причинам, по каким отваливается, насосавшись вдоволь, медицинская пиявка. Мебель закупил один лихой генерал, отвечавший в армии за сухпайки.

В перерывах между деловой суетой Птица-Говорун на скрипучей бабушкиной кровати дарила мне «сближенье тел и лона содроганье» (Эфрос). Лина в подушку тараторила что-то про изуродованную архитектуру Москвы и вероломно захваченный Крым, а я, словно кроманьонец, добывал оргазм трением, озирая с командной позиции, как пустеет помещение, еще недавно забитое вещами, и в который раз забывая позвонить Даниловой, чтобы сказаться больным, но жаждущим встречи. Взаимность питается нежностью и враньем. Мог бы найти время и для альтистки, ведь Слава этим летом меня не тревожила, отбыв в Будву, там на берегу моря у них с Геной скромная вилла.

Лина, озверев от духа наживы и стяжания, требовала, чтобы я непременно присутствовал при общении с покупателями, а торговалась она виртуозно, как на Центральном рынке, что шумел некогда возле Старого цирка на Цветном бульваре, где грузин было больше, чем в Тбилиси. В мою задачу входило возвращать от лифта на Полянке и от калитки в Кратове приобретателей, возмущенных жадностью хозяйки. Наконец дачу под снос купил сенатор от Земли Санникова, а квартиру директор академического театра Курц – ч еловек по-своему редкостный: придя руководителем в очередное зрелищное учреждение, он тут же его закрывал, отправлял труппу играть на сцену какого-нибудь отдаленного клуба, начинал долгий и дорогостоящий ремонт, а закончив и озолотившись, подыскивал себе новое поприще для реконструкции.

Долго ли, коротко ли, Лина все распродала и стала прикидывать, куда вложить прибыток. Давняя ее подруга, бардесса Виорика Обездолина, автор известной песни «Я живу на облаках – ах! Моя доля – небосвод. Вот!» – посоветовала не тащить деньги в ненадежный Израиль, который вот-вот нарвется на очередную интифаду, а купить здесь, в немытой России евро-облигации «Газпрома» под четыре годовых процента в швейцарских франках. Колпакчи радостно согласилась. Я как раз в ту пору озаботился выкупом земли и, совершив положенное на бабушкиной кровати, которую на следующий день унесли с остатками мебели, попросил у Лины взаймы.

– Знаешь, Сева, – с казала она, задумчиво пуская в потолок струйки табачного дыма. – Если хочешь поссориться с близким человеком, дай ему в долг. Извини, но я не хочу тебя потерять…

А перед тем как уйти под душ, нахалка потребовала, чтобы я в день отлета отвез ее с гигантским багажом в Шереметьево («Сколько просьб у любимой всегда!» (Ахматова)). Отдельный большой чемодан был с крупами, так как там, на Святой земле, все дорого. Но я соврал, что моя машина сломалась, и спел гимн «Яндекс-такси», самому дешевому, пунктуальному и быстрому в мире. Она, обидевшись, отменила наш прощальный интим в «Бермудах», зло пошутив, что тоже встает на текущий ремонт и в моих услугах больше не нуждается, зато планирует посвятить последнюю неделю в Москве встречам с родней, друзьями молодости и бывшими мужьями. Расстались мы холодно…

Несмотря на то, что мое разохотившееся либидо, возбужденное «Елды-батыром» и тремя рюмками «Русской идеи», било крылами, ища выход из клетки воздержания, я отмел саму мысль позвонить Птице-Говорун и предложить прощальный ужин с последствиями, а вместо этого набрал номер системного антисемита Шуринова. Может, он развлечет меня своей очередной байкой о том, что евреи, к примеру, – это антропоморфный вирус, созданный анунаками с помощью генной инженерии для закабаления человечества.

– Аллё… – еле слышно просипел он.

– Петь, это я. Как договаривались? Ты что – заболел?

– Нет, я на педсовете. Давай в шесть. В «Рыжем Эрике»?

– Да, Буду ждать внизу.

И тут из кабинета Мананы вышел мой давний знакомец генерал-майор Опахалов – начальник ансамбля песни и пляски «Прощание россиянки». На нем был мундир, отличавшийся от обычного парадного тем, что скроен на манер концертного фрака – с фалдами, а брюки скорее напоминали лосины, как у Вронского в балете «Анна Каренина». Остальное: золотые погоны, лампасы и наградные планки – все выглядело как настоящее. Лицо генерала до глаз закрывала малиновая бархатная маска, на которой золотом была вышита большая эмблема военно-оркестровой службы: лира и два скрещенных горна. Наверное, он пришел на интервью в передачу «Спасибо, музыка!», ее ведет у нас отставной тенор Кариатидов, потерявший голос после того, как за 50 тысяч баксов спел арию индийского гостя на корпоративе, устроенном олигархом Прохоровичем во дворце, вырубленном для такого случая в толще дрейфующего айсберга.

Я встал навстречу генералу от сольфеджио и, слегка дурачась, отдал честь.

– К пустой голове руку не прикладывают! – пошутил он в ответ. – Говорят – у вас перемены?

– Говорят… Что-то вы у нас давно не были, товарищ генерал?

– Послезавтра пишем «Порги и Бесс», концертную версию. Заходи послушать!

– Постараюсь, если эфира не будет. А кто же поет Бесс? – Есть у меня один паренек – контр-тенор. Уникум!

– А почему Гершвин? Вроде после Сирии все на отечественный репертуар перешли.

– Ну, любит наш министр джаз. Он вообще у нас мужик художественный. Видел, как танки в парке «Патриот» вальс танцуют?

– Нет.

– Посмотри обязательно! – И генерал двинулся дальше.

Длинные фалды при ходьбе ритмично вспархивали, подброшенные мощным движением армейских ягодиц. Если завтра война, он поведет свой образцовый оркестр в бой, размахивая дирижерской палочкой, как Суворов шпагой.