Роз-Мари выглянула из-за Сансарыча и дала мне отмашку. Я дружелюбно глянул в камеру, а потом незаметно скосил глаза в шпаргалку. Стыдно сказать, но, несмотря на многолетний опыт, каждый раз за секунду до прямого эфира на меня накатывает неодолимая паника, когда можно впасть в ступор и забыть самые элементарные вещи, например, как называется твоя передача или как зовут тебя самого. Не шучу! На всякий случай я всегда пишу для себя первые фразы, а потом включается автопилот, и все идет как по маслу.

– Здравствуйте, дорогие зрители «АРТ-канала»! В прямом эфире передача «Культ-сенсация!» и я – ее ведущий Всеволод Ригин. – С казав это, я перевел взгляд на бегущую строку. – Только у нас вы сможете узнать о самых свежих и животрепещущих событиях в мире культуры. Сегодня мы первыми спешим сообщить вам потрясающую новость: найден и выставлен «Синий квадрат» Казимира Малевича! О том, что значит это для расширения вселенной мирового искусства (ну, Жеребкова, ну, коза!), нам расскажут эксперты высочайшего класса – генеральный директор Московской галереи на Набережной Эда Германовна Мулова и доктор искусствоведения, почетный профессор Сорбонны Савелий Миронович Абрамцев. Ах, вот они, уже и пришли! Иду встречать!

Чувствуя на себе ненавидящий взгляд Мананы, я неспешно встал и, по возможности точно ступая в желтые подошвы, направился радушной походкой к гостям. Они, по гениальной придумке все того же креативного дебила, стояли в виртуальных дверях Тамерлана, которые перед ними распахнули два нукера с копьями в руках и колчанами, полными стрел, за спинами. Поговаривают, эта компьютерная графика обошлась каналу в жуткую сумму – хватило бы выкупить три моих участка.

Подойдя, я поцеловал руку Муловой, пахнущую секондхендом, сдавил вялую ладошку Абрамцева и галантно проводил гостей к месту назначения, устроив в креслах, сел сам и продолжил, с отвращением поглядывая на бегущую строку:

– Напомню, что впервые «Черный квадрат» был выставлен в 1916 году, и тогда же его провозгласили выдающимся произведением, ознаменовавшим, как иные считают (это я вставил от себя), новый этап в истории искусства. Чем стало для вас это приобретение, а точнее, обретение, Эда Германовна?

Самое трудное в нашем святом ремесле – хранить выражение ликующей заинтересованности, когда баран, званный в эфир, блеет нестерпимую чушь.

– О, это счастье! – выдохнула Мулова, придав лицу выражение жестокого восторга. – Галеристу такое выпадает раз в жизни, когда в твоей экспозиции, как дар свыше, появляется мировой артефакт, картина-легенда! В полотне великого Малевича зашифрована беспредметная формула, соединяющая прошлое и будущее.

– Даже так? – Я подавил в себе желание уточнить, что есть «беспредметная формула», покорно обратился к суфлеру и ласково спросил: – Савелий Миронович, а почему все-таки «Черный квадрат» является вершиной мировой живописи? – Не удержался и добавил от себя: – Мы-то с вами, конечно, понимаем истинное значение этой работы, но обычный зритель пожмет плечами, мол, подумаешь, фунт изюму, я и сам так нарисую.

Роз-Мари выглянула из-за Сансарыча и погрозила мне пальцем.

– Так, да не так… – произнес искусствовед и сложил губы в задумчивую гузку.

– Поясните вашу мысль!

– Охотно! Знак бесконечности, «восьмерку», лежащую на боку, может нарисовать даже первоклассник, а может и Эйнштейн. Но мы-то с вами знаем, что знак бесконечности, нацарапанный ребенком и начертанный великим Альбертом, это не одно и то же. Они содержат разные смыслы. Аналогичная ситуация с «Черным квадратом».

– Замечательное сравнение! – кивнула Мулова, морщинисто улыбнувшись. – Малевич – это Эйнштейн живописи! Они оба обнулили то, что было до них. Один в физике, другой в изобразительном искусстве.

– Трудно не согласиться… – вздохнул я, ловя на себе бдительный взор Мананы, стоявшей возле пульта.

– Ведь что сделал Малевич?! – риторически воскликнул профессор.

– А что он такого сделал? – Я не смог удержаться от гомеопатической иронии.

– Он замкнул тысячелетний цикл истории искусства. – Гениально замкнул! – величава уронила Мулова.

– Очень верное уточнение, – вернул комплимент благодарный эксперт. – С чего начиналось искусство? С орнамента: кружочки, черточки, треугольнички, квадратики… Потом наскальная живопись, античная пластика, фрески Помпей, фаюмские портреты, иконы, «Мона Лиза», Энгр, Делакруа, Моне, Матисс, Сезанн, Пикассо, Кандинский и снова – квадрат. Черный, словно космическая черная дыра, всосавшая в себя всю историю искусств. Понимаете?

– Пытаюсь. – Я изобразил на лице счастливую муку познания и улыбнулся, вспомнив эпиграмму с 16-й полосы «Литературки» времен Полякова:

В большом искусстве страшная утрата!

Когда музей закрылся на обед,

Украли раму с «Черного квадрата» –

Позарился преступник на багет.

По счастью, вор был не искусствовед…

– Не зря же сам великий Казимир называл свое детище «нулем формы»! – с удивлением посмотрев на меня, добавил Абрамцев.

– И «царственным младенцем», – в ставила Мулова, задыхаясь от благоговения.

– Но ведь мы, коллеги, говорим сегодня о другом квадрате. Вы уверены, что и «Синий квадрат» – такой же «царственной младенец», как и черный?

– Иронию засунь себе в задницу! – прошипела мне в ухо Роз-Мари.

– Дело, уважаемый Всеволод Иванович, не в цвете…

– А в чем же? – воскликнул я живее, чем надо, подогреваемый проклятым «Елды-батыром».

– В трансцендентальной транспарентности артефакта! – вымолвил профессор, вызвав недоуменное восхищение Муловой.

– Неужели… – От такого бесстыдного интеллектуального шулерства я чуть не потерял дар речи.

– Да, да, без всяких сомнений, – настаивал искусствовед. – Таким образом, ноль становится синонимом абсолюта, трансфинитного начала и знаком отрицания. Понимаете?

– Еще бы! – кивнул я, изнывая от желания спросить, что такое «трансфинитное начало» и где его конец?

– Молодец, – шепнула мне в ухо Роз-Мари. – Правильно! Терпи! Поддакивай этим идиотам. Пока Манане придраться не к чему. А сейчас объяви рекламную паузу, но изящно, как ты умеешь.

– О, коллеги, не знаю, как наш взыскательный зритель, а я потрясен глубинами и высотами развернувшейся дискуссии. Дух захватывает, и надо его перевести, поэтому пора прерваться на рекламу. Кстати, Казимир Северинович был редким мастером саморекламы и того, что мы теперь называем «пиаром»…

– А вот это лишнее! – фыркнула Роз-Мари. – В суфлер поглядывай, умник!

Пошла реклама, теперь у нас она исключительно культурологического свойства. Вот и сейчас на экране Отелло зверски душил Дездемону…

– Минута. Можно расслабиться… – разрешил голос сверху. – Где гример? Гости блестят!

В нулевые годы, когда появился «АРТ-канал», мы могли рекламировать любой товар: автомобили, мебель, сигареты, алкоголь, предметы личной и половой гигиены. Среди роликов попадались шедевры. Помню такой: над поляной летают, как бабочки, прокладки с крылышками, а за ними гоняются с сачками полуобнаженные дамы, и все это стилизовано под болезненную эротику Обри Бердслея. Наконец одна накрывает «бабочку» сачком, и на ее лице расцветает счастье полного комфорта и защищенности в критические дни.

Деньги за рекламу носили портфелями, но не Дону, конечно, он выше меркантильной суеты, а тогдашнему генеральному директору Мише Шапиро, веселому толстяку с неистребимым одесским акцентом, и он уже распасовывал бабло дальше – в верх, вниз, вбок. Борька именно в те годы построил себе шале на Рублевке с бассейном и зимним садом, где можно заблудиться, и прикупил домик на Кипре. Я тоже ежемесячно получал свою дольку в конверте – пять новеньких стодолларовых купюр – немалые по тем временам деньги!

Потом бедного Мишу расстреляли из автоматов на ступеньках ресторана «Савой»: с кем-то не поделился. Пришли распальцовщики, похоже, чечены, но Митя Кувандыкин куда-то позвонил, примчался ОМОН, скрутил столичных горцев, уложив мордами в пол, и больше нас никто не трогал, однако рекламу взяли под суровый госконтроль, обложили налогами, никакого нала, посекундная оплата только через банк – лафа закончилась, конверты отменили. Конечно, нынешний генеральный по фамилии Коткин, лысый коротышка с обреченным лицом, что-то там отщипывает себе и начальству, но масштабы не те, что прежде, совсем не те.

– Где эта чертова гримерша? – рявкнули сверху.

Мы тем временем передохнули, хлебнули водички, поулыбались друг другу.

– Я не слишком наукообразно излагаю? – спросил Абрамцев.

– Нет-нет, все в порядке, – успокоил я. – Зритель должен развиваться.

– Надо обязательно сказать о Ребельском! – напомнила Мулова.

– Конечно! Это предусмотрено сценарием. Не беспокойтесь! – кивнул я. – А как там знаменитый «Сук» Тунгусова – листочки еще остались?

– Почти все опали. В этом гениальность замысла, совершенно новый жанр – «динамическая инсталляция».

– Ах, вот оно как!

Тут к нам подскочила Надя и большой кисточкой обмахнула пудрой наши лица, вспотевшие под жаркими юпитерами. Оказывается, она с самого начала стояла за портьерой и слушала беседу, но не поняла, что зовут именно ее, думала, в студии наготове дежурный гример, как это заведено на крупных каналах.

– Дурите нашего брата, – шепнула она, наклонившись ко мне и поправляя воротничок сорочки. – Раньше вы по-другому пели…

– Работа у меня такая, голубушка, – пробормотал я, через силу улыбаясь и чувствуя стыд библейского патриарха, явившего наблюдательной юнице свой седой срам.

– Я вообще ни бельмеса не поняла, по-моему, они все врут.

– Я тоже не понял…

– Послушаю, как вы теперь будете выкручиваться!

– Уберите эту дуру из кадра! Десять секунд! – грянуло сверху.

Надю как ветром сдуло, а рекламный ролик «Буки-банка» тем временем шел к счастливой развязке. Их разрешили нам крутить, так как в основе сюжетов были знаменитые литературные произведения, и Отелло душил жену за то, что она, не разобравшись, крупную сумму, подаренную к юбилею свадьбы, вложила в шарашкину контору под смешные проценты. И вот, когда Дездемона уже хрипела, почти агонизируя, в кадре появился с иголочки одетый менеджер и успокоил мавра, мол, вклад можно легко перевести в «Буки-банк», причем накопленные проценты не сгорят, а будут возмещены, да еще выдан премиальный бонус. Все живы и счастливы!

– Вы в эфире! – рявкнуло сверху.

Я расправил плечи, вздохнул и нашел взглядом Надю. Она стояла, опершись на зачехленный рояль под раскидистой синтетической сиренью, оставшейся в студии от юбилейной «Рахманиады» с дохромакейных времен. В глазах дочери Парфеновой светилась насмешка, я ощутил досаду и смущение, вспомнив, как однажды в кафе мне не хватило денег, чтобы расплатиться, и Мила, обидно улыбнувшись, достала новенькую аметистовую четвертную с каменным профилем Ильича. Тогда я догадался, что она снова встречается со своим тренером.