Я вышел в коридор, озадаченный и взволнованный негаданной встречей с дочкой Милы Парфеновой, «и все былое, как говорится, в отжившем сердце ожило»! Я еще раз набрал номер Славы: линия снова была намертво занята. Ну и дела! Она всегда была пунктуальна, как секретный агент, звонила заранее, потом в день свидания утром снова выходила на связь: «Я скоро буду на месте. Не опаздывай! До десяти мне надо вернуться в Тихославль. Позже никак, муж нервничает, а ему нельзя…»

Трубин не любил, если она оставалась ночевать в Москве, будто бы нельзя наставить рога среди бела дня, на ходу, оперативно плотью плоть поправ. Как это там у неподражаемого Котомкина?

На бегу, взамен обеда:

Поцелуй, объятья, стон…

При советской власти это

Называли мы – «пистон».

Но, возможно, Гена просто скучает без жены или боится спать один, как Инь. Так бывает в долгом браке…

Когда я появлялся на Русаковской с букетиком и ее розовым шампанским, стол был уже накрыт: фрукты, суши, сыр, оливки, крупные, как голубиные яйца, и сбоку на подставке мельхиоровое ведерко со льдом. Кудрявыми струйками курились ароматные индийские палочки. Чуть слышно мурлыкал из колонки Джо Дассен. Слава встречала меня в черном шелковом халате, но не с драконами, как у Инь, а с большими белыми розами, – тонкая материя западала в глубокую ложбинку между обильными ягодицами, и я чувствовал, как во мне шевелится «постыдный мрак священного желанья» (Боратынский). Любовь чем-то похожа на кентаврессу: у нее лик весталки и ненасытный круп молодой кобылицы.

Стравив газ, я открывал с легким хлопком бутылку, разливал шипучку по бокалам, напоминающим воронки, Слава медленно подносила вино к губам и перед тем, как сделать глоток, смотрела на меня исподлобья особым взглядом, словно обещая сегодня что-то большее, нежели в прошлый раз. Но все повторялось в точности как всегда, за исключением продолжительности сладкого обморока.

«Может, в аварию попала? Не дай бог!»

Мне привиделись развороченный автомобиль и белая окровавленная рука, торчащая из груды железа. Ох, некстати Жеребкова помянула Диану! Бедная принцесса путалась незнамо с кем и погибла черт-те как. Но и принц Чарльз, тоже хорош гусь, написал своей страхолюдной Камилле в эсэмэске: «Дорогая, я хочу быть твоей гигиенической прокладкой!» Понятно, текст слили в интернет, и весь цивилизованный мир, пуская слюни, обсуждал это предосудительное для наследника британского престола желание, которое тянет на докторскую диссертацию по психоанализу и сексопатологии. Но если этот озабоченный извращенец никогда не превратится в тампон «Тампакс», то королем обязательно станет, едва гадкая англичанка протянет ноги. Как хорошо, что у нас не наследственная монархия!

Я устроился в «зимнем саду», чтобы спокойно прочесть подводки и вопросы. Беседа продлится в два раза дольше, чем планировали, значит, и мне придется говорить больше, а для общения с профессионалами необходимо «мясо». Отличница Галя старательно нарыла много интересного, но можно еще использовать текст об урне Малевича, сброшенный мне утром Гингемой.

Вообще-то, «зимний сад» – громко сказано: так, два кресла, пальма и фикус в напольных кадках, все это задвинуто в тесное пространство эркера. Раньше здесь можно было курить и стояла пепельница на треноге. Кроме того, отсюда были видны двери двух главных кабинетов – Дона и Мананы. Интересно, какой ответный удар мне готовит эта мстительная стерва? О, как же бесилась она, когда я позвал в эфир Ямбова! Видимо, он тоже ее поматросил и бросил в особо циничной форме.

А как было не позвать? Ильза Кох собрала Яшины мемуары, и получилась внушительная рукопись. Долго не могли придумать заглавие, но потом как-то в застольном трепе всплыла цитата из Бродского: «Прошел январь за окнами тюрьмы…» – так и назвали. Внушительный том выпустили в крупнейшем издательстве «ЛТП», в редакции знаменитой Алены Тулуповой, и сразу новинка получила высокую оценку критики, которой у нас нет, и собрала множество дипломов, даже престижную премию «Истина в вине», учрежденную Пушкинским домом и Московским заводом шампанских вин.

Затем последовала «Большая книга», ее, как известно, вручают в ГУМе, а лауреатов ритуально окунают в фонтан на второй линии в середине зала. Наутро репортеры светской хроники с восторгом обсуждали небывало густую растительность на всем Яшином теле, что забавно контрастировало с лысой как бильярдный шар головой. Журналюги также заметили, что жена не отходила от него ни на шаг, а наиболее внимательные углядели тонкую стальную цепочку, соединявшую запястья неразлучных супругов.

Вскоре бестселлер перевели на многие языки: имя Бродского открывало перед автором все двери. Константин Эрнст тут же купил права на экранизацию прославленных воспоминаний. Сериал решили назвать «За окнами тюрьмы». Роль Бродского отдали, конечно, Хабенскому, а Яши, разумеется, Бондарчуку из-за внешнего сходства.

Тучные годы настали для четы Ямбовых, они перебрались из Подольска в Москву. Но тут возникли непредвиденные трудности. Сразу несколько дам, которых в разные годы Яша одаривал своим вниманием и генетическим материалом, узнав из СМИ о взлете бездомного прежде поэта, подали на алименты, а наиболее нахальные, претендуя на звание временных муз, потребовали свои доли гонораров за публикации. Ильза, озабоченная опасной ситуацией, начала действовать: прежде строго ограничивая потребление мужем крепкого алкоголя, она теперь разрешила ему пить до умопомрачения, чем он с радостью и занялся, ударными темпами докатившись до белой горячки. В делириумном бреду ему явился покойный Бродский и посоветовал: «Беги, Яша, беги!» Он последовал зову и, найдя дверь незапертой, выскочил на улицу, но был пойман полицией, так как выбрался на волю в чем мать родила: предусмотрительная жена спрятала его одежду под замок.

Ямбова задержали и госпитализировали. На вопрос врачей, что или кто побудил поэта к обнаженному побегу, он честно ответил: «Бродский, мой друг!» Доктора странно переглянулись. Соседи небескорыстно подтвердили, что Яше и прежде слышались разные голоса. В итоге звезде андерграунда в лучших традициях советской карательной психиатрии поставили тот же диагноз, что и Иванушке Бездомному, признав недееспособным.

Ильза стала опекуншей, а по сути, собственницей лауреата. Без ее согласия он, как ребенок, не мог шага ступить. Несколько «эпизодических муз», родивших от Ямбова детей, махнув рукой, отстали, но самые упорные подали в суд, призвав теперь в ответчицы опекуншу, и расходы на адвокатов серьезно подорвали благополучие семьи, хоть возвращайся в Подольск. Волчица усадила бесправного мужа за второй том мемуаров, а сама задумала получить для друга Бродского казенную писательскую дачу в Переделкине и пришла в Литфонд с требованием обеспечить мученику совести, чья психика подорвана борьбой с тоталитаризмом, проживание в оздоровительных условиях, на чистом воздухе, в идейно близкой художественной среде.

В ту пору Литфонд возглавлял поэт-народник Степан Степанович Верзин, он перешел на литературную ниву после того, как много лет выращивал картофель в ханты-мансийской мерзлоте, а потом был вынужден сбежать оттуда из-за облыжного обвинения в расхищении казенных средств. Никто не знает, каким образом растратчик, кропавший на досуге вирши, мутные, как прорвавшаяся канализация, оказался в должности руководителя Литфонда, задуманного классиками в позапрошлом веке для помощи «малоимущим и запойно пьющим литераторам»…

…В коридоре показалась шумная Жеребкова с гостями. Одного из них, искусствоведа Абрамцева, я знал: он часто выступал у нас экспертом. Седой, неторопливый, благообразный, с аккуратной бородкой, профессор одевался сообразно званию: твидовой пиджак с замшевыми налокотниками, жилетка, вельветовые брюки и тупоносые рыжие ботинки на толстой белой подошве. Но его степенность как-то не вязалась с юрким взглядом из-под патриарших бровей.

Главной гостьей сегодня, как и планировалось, была косвенная виновница жизненной трагедии Яши Ямбова – госпожа Мулова, директор Галереи на Набережной, странная дама с лицом пьющего монголоида и патлами индейского вождя. Темно-фиолетовый брючный костюм, лиловая блузка и черные бусы, напоминающие елочные шары, дополняли мрачный облик.

Галя мне подмигнула, напоминая о нашей давней полублизости, и завела парочку в гримерку. Я мысленно покраснел и поклялся впредь никогда, сколько бы ни выпил, больше не лазить без серьезных намерений под юбку сослуживицам. Жизнь меня ничему не учит, а ведь я уже попадал в такую же историю с Мариной Резниковой. Тут я снова вспомнил про исчезнувшую Славу и набрал ее номер – недоступна, черт подери!

Из гримерной вышла, цокая каблуками, Жеребкова:

– Манукян в пробке стоит, психует. Армяне вообще все нервные. Но это очень хорошо.

– Что армяне все нервные?

– Нет, хорошо, что опаздывает. Как раз Надя освободится. А почему она на вас так смотрела?

– Не знаю. Ты только Роз-Мари не сболтни. Всех нас поубивает.

И тут из редакторской комнаты выскочил мальчик лет пяти.

– Ты чей? – с просил я, догадываясь.

– Чей надо! – ответил пацан, глянув на меня исподлобья и выпятив челюсть, совсем как памятный автослесарь.

– Вова, мама работает, маме нельзя мешать! – воспитательным голосом сказала сыну Галя.

– Это папа работает, а ты перед разными мудаками буферами тут трясешь, – резво ответил сорванец, воспроизводя на людях привычные семейные упреки.

– Пойдем, пойдем, Вовик, дяде Севе надо сосредоточиться перед эфиром. Не будем его отвлекать. Ирку не видели?

– Нет.

– Вот стерва!