С детства люблю, стоя на платформе, загадывать: если двери подъехавшей электрички замрут напротив меня, значит, день будет удачный. Это как игра в рулетку. Мелькающая зеленая стена, грохоча, замедлилась, заскрежетав, и встала. Вот это да! Будь я Буратино, мой длинный деревянный нос уперся бы точно в резиновый створ, с шипением разъехавшийся передо мной. Ух, да еще мне подали новый чистый вагон, пахнущий юным кожзаменителем! Что-то сегодня непременно случится. Надеюсь, что-то хорошее… Я встречусь со Славой, утру нос Манане и найду деньги, чтобы расплатиться с долгами.

Еще недавно в древних ржавых тамбурах стоял вековой прогорклый запах, как в уличном сортире. Теперь веет химической свежестью. Оказывается, людей можно отучить почти от всего, например курить и мочиться в тамбуре. Я, правда, завязал с табаком лет двадцать назад: несчастный случай помог, а когда в последний раз справлял нужду на мелькающие в просвете шпалы, целясь мятущейся струей в подвижную стальную щель, даже не припомню… Кажется, в тот вечер я возвращался из пивной, что на углу Колпачного и Маросейки, а ее закрыли в конце девяностых. Боже мой, какую же дрянь бережно хранит дырявый депозитарий мозга!

Достав из портфеля свежую маску и привычным движением нацепив ее на лицо, я вошел в вагон, там было немноголюдно, поток трудящихся схлынул до вечера. Я сел к окну: вдоль насыпи лет десять назад высадили через равные промежутки кусты рябины, в этом году они обсыпаны рыжими гроздьями. Ягодный год – не к добру… Грибов тоже уродилось прорва, но почти все насквозь червивые. К войне, что ли?

Когда электричка тронулась, набирая ход, кроны осенних деревьев слились в сплошную оранжевую гирлянду, протянутую вдоль путей. Оборвалась она только при подъезде к платформе 33-й километр. Там буквально за год вырос целый микрорайон бело-желто-голубых высоток. Как же быстро теперь строят! Раньше какую-нибудь восьмиэтажку лепили чуть ли не две пятилетки, даже слово было такое – « долгострой». Сначала рыли котлован, и он вскоре превращался в пруд с головастиками, а то и карасями, потом, спохватившись, под зиму заливали фундамент, клали стены, но так медленно, точно каждый кирпич выпекали в домашних духовках. Наконец дом подводили под крышу, и он стоял без отделки, зияя пустыми проемами. К какой-нибудь важной дате объект благодаря круглосуточной штурмовщине под светом прожекторов заканчивали и с оркестром заселяли счастливыми жильцами, но они потом еще несколько лет добирались от автобусной остановки к подъездам по доскам, проложенным через мусорные хляби, оставшиеся после нерях-строителей.

Покойный отец впервые привез меня к огромной яме на Ореховом бульваре, забрав пораньше из старшей группы детского сада, и гордо объявил: «Здесь мы будем жить!» Но в школу я пошел на Чистых прудах, а въехать в новую квартиру нам удалось, когда я уже заканчивал четвертый класс, и все ликовали: как быстро сдали обещанный дом! Мать на радостях, едва войдя, принялась мыть полы, пыльные после циклевки, и паркет вспучился так, что я прыгал на нем, как на батуте. А в наши дни стройка превратилась в какое-то сказочное столпотворение! Еще нет крыши, а уже раскатывают газоны, лепят детские площадки, вкапывают деревья. Да и саженцы теперь совсем другие, это не скелетики с охвостьями, похожими на щупальца вяленого кальмара. Нет, они напоминают картинку из любимой книжки моего детства – «Маленького принца». Помните мощные баобабы, пронзившие корнями насквозь планетку венценосного мальчугана? Таким деревьям и приживаться на новом месте не надо, их привозят вросшими в огромные комья черной земли, обмотанной влажной мешковиной.

Я оглядел вагон: половина пассажиров без масок (разболтался народ!), все сидят, уткнувшись в телефоны, а раньше держали в руках газеты, журналы, книги… Боже, сколько я всего прочитал, когда ездил из Орехова-Борисова в центр. Уму непостижимо! Одним глазом по страницам скользишь, а другим озираешь хорошеньких пассажирок, не смея подсесть или просто приблизиться для знакомства из страха, что отошьют. Гордые были – комсомолки! Ныне красивые девушки ездят с папиками в лимузинах. Общественный транспорт не для них. Да и бог с ними, женщинами-то, подозреваю, обморочная Слава, неумолчная Птица-Говорун и мускулистая альтистка Данилова – это последние познавательные эпизоды моей мужской биографии. Пора, пора на заслуженный покой! «И старческой любви позорней сварливый старческий задор…» (Тютчев.)

Но нет, не все тихо уткнулись в мерцающие экранчики. Бритоголовый мужик, похожий на комдива Котовского, громко руководит из вагона торговой точкой, объясняя, что просроченный йогурт надо ставить вперемешку со свежим. Учтем на будущее! Бабуля с внешностью заслуженной доярки смотрит на смартфоне какую-то комедию и в голос гогочет, откидывая седую голову: «Ой, не могу!» Объяснить ей, что так в общественных местах себя не ведут, практически невозможно. Я, когда работал в школе рабочей молодежи, таких веселых простушек насмотрелся. По соседству с ней нахмуренная дама в массивных очках отчитывает кого-то, видимо мужа, за то, что кусочничал ночью и забыл закрыть холодильник. «Растяпа» и «болван» – были, пожалуй, самыми нежными словами в гневном речевом потоке. Но все-таки ей далеко до Ильзы Кох.

Каким образом безответственный бабник и бродяга Ямбов попал в лапы Бухенвальдской волчицы, это отдельная история, леденящая душу. Дело было так: однажды после товарищеского застолья в ресторане «Воронежская вырезка» Яша и художник-концептуалист Рома Тунгусов решили выгулять обед и пошли вдоль Москвы-реки. Проходя мимо Галереи на Набережной, Рома гордо сообщил, что там сейчас выставлена его знаменитая инсталляция «Сук». «Я хочу видеть это!» – воскликнул нетрезвый Ямбов. «Пошли!»

И верно: в зале, где висела авторская копия «Боярыни Морозовой», появился новый стенд, а на нем в пяти веревочных петлях покоился отпиленный березовый сук с ветками, усеянными сморщенными листиками, как на использованном банном венике. Народ, шедший к Сурикову, невольно останавливался у невиданного экспоната, диковато озирая странный артефакт: кто поинтеллигентнее, тяжело вздыхал, ища тайные смыслы, а они есть во всем, кто попроще, матерился и двигался дальше.

– Ну, как? – гордо спросил автор.

– Гениально! Прорыв! Пощечина густопсовому реализму! – ответил Яша, любивший в искусстве провокацию.

И вдруг Тунгусов взревел, как оскопленный альфа-самец.

– Безобразие! Тут не хватает четырех листиков! Яша, будешь свидетелем! Куда девалась листва? – заорал взбешенный авангардист.

– Уборщица вымела… – пролепетала невзрачная смотрительница зала, побледнев, сжавшись и став от этого еще некрасивее.

– Что-о? Яша, ты слышал? Директора сюда! Немедленно!

Дурнушка что-то пробубнила в шипящую рацию, и вскоре явилась сама Мулова в окружении охраны:

– В чем дело? Нельзя ли потише, вы в музее!

– Эда Германовна, – утробно взвыл Тунгусов, – принимая в галерею мой шедевр, вы гарантировали полную его сохранность. И что я вижу? Нет, что мы видим вместе с Яковом Ямбовым, другом Бродского? Вместо 37 листьев – осталось 33. Вы понимаете, что это принципиально искажает первоначальный художественный замысел?

Охранники сначала угрожающе ухмыльнулись, шагнув к буйно помешанному посетителю, но, глянув на начальницу, сразу посерьезнели и отступили.

– Дура, где листья? – Мулова повернулась к несчастной смотрительнице.

– Уборщица вымела.

– Как допустила?

– Я… я… думала, так и надо…

– Скотина! Уволена! Сдай форму и рацию!

– Нет, Яша, ты слышал – вымели! Я немедленно собираю пресс-конференцию в ТАСС! – неистовствовал Тунгусов.

– Погодите, Роман Леопольдович, погодите, я готова обсудить разумную компенсацию.

– Никогда! Ни за что! Не здесь…

– Поговорим в моем кабинете. Прошу! – О на нежно взяла художника под руку, потом обернулась к дурнушке: – Ты еще здесь? Вон!

Мулова, Тунгусов и свита ушли улаживать спор хозяйствующих субъектов, а Яша остался успокаивать рыдалицу, ранившую своим безутешным горем нежное сердце поэта. Утешая, он повел бедняжку в знаменитую пельменную на Ленивке. Чтобы зайти в более приличное заведение, денег у несчастной женщины не нашлось: музейные зарплаты оскорбительно скромны.

Утром Ямбов проснулся у своей новой пассии в крошечной квартирке на окраине Подольска, встал, стараясь не шуметь, и начал тихо одеваться, чтобы по своему обычаю покинуть опробованную даму, оставив ей счастливые воспоминания, а при известном стечении обстоятельств и свой генетический код, что особенно важно, ведь талант, как доказала наука, передается исключительно по мужской линии. У двери герой андеграунда хватился своего паспорта, который всегда носил во внутреннем кармане, так как, имея несколько бомжеватый вид, нередко привлекал к себе внимание бдительной милиции, а теперь вот уже и полиции.

«Вчера, как сукин кот, напился с этой замухрышкой и потерял!» – мелькнула мысль, неприятная, вроде мокрицы.

И тут Яша увидел, что дурнушка не спит, она, непривлекательно голая, сидит на кровати, похлопывая пропавшим документом по ладони, и смотрит на негаданного любовника с хищной симпатией. Ямбов по-соседски не раз рассказывал мне свою печальную историю, и, будь я писателем, непременно сочинил бы по ее мотивам роман ужасов с продолжениями…

Я снова оглядел своих попутчиков. Молодящаяся дама в розовой маске с шанелевыми колечками из бисера задержала на мне туманный взгляд, видимо, соображая, откуда ей знакомо мое лицо: я как раз сдернул марлевый намордник на шею, чтобы немного продышаться. А чего бояться: кто-то, вроде меня, уже переболел, остальные привиты-перепривиты. Шурин считает, что нас с помощью вакцины чипируют по приказу Большого кагала. На мой вопрос: «Зачем?» он в ответ только загадочно поиграл бровями. А искрометный Котомкин, сам чуть не сдохший от ковида, посвятил коронавирусной напасти целый цикл. Ну вот, например:

Мы в ковидную пропасть летим,

Но отважная девушка Майя,

Белой маски с лица не снимая,

Подарила мне бурный интим.

А пассажирка продолжала заинтересованно поглядывать в мою сторону. Можно, конечно, подсесть, завести разговор, намекнуть, что мы знакомы и тесно общались некогда на курорте. Порядочная женщина, изменявшая мужу считаные разы и только по любви, конечно, смутится или даже возмутится. А вот особа, относящаяся к внебрачному сексу как к гастрономическому туризму, начнет мучительно вспоминать место и время, намереваясь – почему бы нет – возобновить контакт. Лет двадцать назад я бы так и сделал, без конечной цели, просто из озорства, но с возрастом все реже хочется покупать новую обувь, старая привычней и удобнее. Интересно, а что женщины видят мысленным взором, припоминая давнее приключение: лицо мужчины, общую его конфигурацию или же им грезится оплетенный набухшими венами «лихой сообщник грешной неги»? Кто знает… Но мужская память устроена так, что мы никогда не забываем милые интимные причуды и занятные анатомические подробности даже мимолетных подруг.

Надо будет сегодня аккуратно спросить об этом у Славы после того, как очнется в хорошем настроении. Почему, кстати, она не звонит? Я вынул из кармана телефон и кликнул ее номер: линия занята. Странно! Очень странно. Чтобы не скучать в дороге, я решил прочитать текст о Малевиче, перекинутый мне Гингемой. Может, там есть что-то новенькое и это пригодится мне сегодня во время разговора о «Синем квадрате» с этой старой заразой Муловой и профессором

Абрамцевым. Открываем ссылочку…