Пока я беседовал с Рейнардом Ненадёжным, Найтингейл вместе с Гулид отправился пригласить Джереми Бомонт-Джонса и его очаровательную дочь Фиби помочь полиции в расследовании. Так мы могли бы спокойно провести всю процедуру «Допросить, Уличить или Исключить», не опасаясь, что он вдруг явится и обрушит на нас ещё одно здание. А если бы в это время случилось что-то столь же ужасное в другом месте, пока он с нами, мы могли бы с уверенностью исключить его из числа подозреваемых.

По взаимной договорённости мы все сделали паузу на кофе и планирование, и я спросил Гулид, что она думает об отце Фиби.

— На самом деле он производит впечатление немного недалёкого человека, — сказала Гулид.

— Весьма приятный малый, — заметил Найтингейл. — Но не из тех, кого назовёшь светилом мирового масштаба.

Что лишний раз доказывает, диплом Оксфорда говорит лишь о тот, что его обладатель действительно учился в Оксфорде и посещал кое-какие занятия.

— И даже в этом он был не на высоте, — добавил Найтингейл.

Оказалось, что наш мистер Бомонт-Джонс больше интересовался Оксфордским ревю, чем философией, политикой и экономикой, хотя и в острой сатире на злобу дня карьеры не сделал.

Ближе к полудню мы подтвердили, что он был зарегистрирован в эксклюзивном отеле в Вест-Энде в то время, когда Безликий устраивал мне принудительный урок плавания в компании с американцами, но не смогли удостовериться, что он действительно там был. Мало того, что в этом отеле не велось видеонаблюдение за входящими и выходящими — конфиденциальность входила в стоимость услуг, — так нам ещё и не удалось разыскать Анну, «блондинку без предрассудков», которой Джереми Бомонт-Джонс по его словам, отвалил тысячу фунтов за ночь ради если не страсти, то весьма убедительной её имитации. Не помогало и то, что он не мог вспомнить, из какого эскорт-агентства она была, а расплатился наличными, так что электронных следов не осталось. Он не заказывал эту молодую женщину с гибкими моральными принципами со своего телефона, и в выписке по номеру не значилось никаких исходящих звонков на внешние линии.

Можно было смело утверждать, что кто-то в отеле точно знал, какое именно агентство поставляет приходящих и уходящих туда девиц. Дэвиду Кэри поручили снимать показания с персонала до тех пор, пока кто-нибудь не расколется. Как только это произойдёт, заявил Кэри, он готов трудиться сверхурочно хоть круглые сутки, разыскивая эскорт-агентства и опрашивая «девочек».

— Вот насколько я предан своему делу, — сказал он.

— Пусть лучше он, чем я, — заметила Гулид. — Скучная работа.

Алиби Джереми Бомонт-Джонса на этот понедельник, когда в парке произошло расчленение, оказалось столь же ненадёжным. Но одного отсутствия алиби недостаточно, чтобы предъявить обвинение ни отцу, ни дочери. По крайней мере, если у подозреваемого хороший адвокат.

Я сообщил о заявлении Рейнарда, что Оливия познакомила Кристину Чорли с «Каштаном», а значит — и с чудесами деми-монда.

— Значит, Оливия Макаллистер-Темз снова нам врала, — сказал Сиволл.

— Кто-то врёт, — сказал я, за что удостоился снисходительно-ироничный взгляда от Стефанопулос и фырканья от Сивелла. Само собой, кто-то врал — мы же полиция, нам всегда кто-нибудь врёт.

— У нас есть подруга Оливии, — сказала Стефанопулос. — Можем спросить у неё.

— Нет, — отрезал Сивелл. — Мне не нравится, как эти богатые ублюдки водят нас за нос. — Он посмотрел на меня и Найтингейла. — Вы знаете это место? — спросил он, имея в виду «Каштан».

Найтингейл ответил, что знаем, и Сивелл спросил, не могли бы мы смотаться туда и попытаться найти свидетелей, которые расскажут точно, кто кого куда водил и чем они там занимались. Вооружившись этой информацией, мы сможем вернуться к допросу и прибить руки этих богатых ублюдков к столу

Метафорически. Ну, или, по крайней мере, я очень надеялся, что он выразился метафорически.

***

Найтингейла нельзя брать с собой в «Каштан», потому что к тому времени, как вы войдёте в парадную дверь, большая часть посетителей уже выбежит через чёрный ход. Кстати говоря, однажды я провёл забавное утро в поисках этого самого чёрного хода — но безуспешно. Поговаривали, что он ведёт в секретный подземный ход, выходящий к парковке Гайд-парка. В этот раз я взял с собой Гулид. Сивелл скорее поверит её отчёту, чем моему, да и я не хожу в «Каштан» без того, чтобы кто-то прикрывал мне спину.

Само заведение приютилось в продуваемом всеми ветрами переулке в районе Марбл-Арч, совсем немного не доходя до знаменитого паба «Сити оф Квебек», с которым его ни в коем случае не стоит путать. На двери нет никакой вывески, но мне рассказывали, что её рама сделана из древесины, того самого первоначального каштана. Внутри вас встречает короткий коридор, выкрашенный в тот странный зелёный цвет, в экологичности и привлекательности которого кто-то, где-то и когда-то умудрился убедить пивоваренные компании, заверив, будто он побуждает людей пить сверх меры.

В конце коридора короткая лестница ведёт в главный салун-бар. Там из стены за барной стойкой растёт настоящий каштан — по-видимому, именно он дал пабу имя. Вернее не растёт, дерево мертво уже больше ста лет, но его ветви раскинулись спутанной сетью голых сучьев по всей ширине зала и сливаются с деревянными кабинками, прячущимися в полумраке на другой стороне. Среди ветвей висят пыльные железные и стеклянные лампы с тем, что я искренне надеялся было имитацией газовых рожков, использовать настоящие было бы нарушением техники безопасности.

Войдя внутрь, я уловил запах старого пота и горячего пирога, то ли плохая вентиляция давала о себе знать, то ли это была память о толпах людей, стекавшихся к этому концу Тайберн-роуд поглазеть на моррис приговорённых перед казнью.

Моррис — это старое слово для танца. Удивительно, сколько всего узнаёшь на работе.

Женщина за барной стойкой оказалась румынкой и даже не вздрогнула, когда я показал ей удостоверение и попросил позвать управляющего. Барменша объяснила, та ушла обедать и вот-вот вернётся. А пока не желаем ли мы выпить?

Будучи независимым от крупных пивоваренных сетей, «Каштан» предлагал широкий ассортимент пива — от умеренно редких до абсолютно неизвестных сортов, одобренных организацией «Кампания за настоящий эль». Я взял полпинты эля «Самбрук’с Джанкшн» — исключительно ради того, чтобы, сами понимаете, поддерживать дружелюбную и непринуждённую обстановку, — а Гулид заказала апельсиновый сок с минералкой «Перье»

Найти подходящий столик оказалось непросто, но мы всё же устроились так, чтобы держать в поле зрения почти весь салун-бар. Столешница была сколочена из досок, испещрённых выбоинами и покоробленных временем — возможно, ещё до того, как их покрыли толстым, почти в полсантиметра, слоем лака. Несмотря на древние круги от пивных кружек, на поверхности стояла табличка в отдельно стоящей железной рамке с просьбой к посетителям беречь естественную красоту подлинной антикварной мебели — спасибо, администрация. Перед табличкой лежала стопка разномастных бирдекелей. Я пролистал их, все были от разных пивоварен, а если были пометки — то и от разных пабов. Уже потом я узнал, что среди завсегдатаев считалось хорошим тоном стащить бирдекель из другого заведения и пожертвовать его «Каштану». Самые редкие — из таких мест, как Тибет или малоизвестные бары в Абеокута, — оказывались приколоты к пробковой доске за сценой в соседнем общем баре.

— Здесь играют живую музыку, — сказала Гулид, обнаружив в железной рамке вложенную программку. — Сегодня выступает какая-то Shanren Mountain Men Band — ты о них слышал?

Я ответил, что нет, как и о Лол Робинсон или Лоре Марлинг, которые будут хедлайнерами в ближайшие выходные.

Гулид воспользовалась интересом к афише, чтобы внимательно осмотреть зал. В заведениях вроде «Каштана» днём почти не бывает посетителей. Как правило, деми-монд не работает с девяти до пяти и не спешит пропустить стаканчик перед возвращением в офис для пары часов имитации бурной деятельности.

Тем не менее в соседней кабинке сидела компания молодых людей в белых рубашках, синие пиджаки в тонкую полоску были небрежно брошены на спинки стульев, двое белых и один смуглый — возможно, турок или откуда-то с восточного Средиземноморья. Они выглядели как офисные работники, и я задумался, знают ли они, где оказались, или забрели сюда случайно.

В другой кабинке две женщины средних лет сидели, склонившись друг к другу так, что их лица почти соприкасались. Одна была настолько бледна, что казалась белоснежной, с платиновыми волосами, убранными за уши без намёка на остроту. Её подруга была румянее, темноволоса, но с характерным разрезом глаз, который я узнал по иллюстрациям Эдварда Линли Самбурна к монографии Чарльза Кингсли о таксономии фэйри. Должно быть, они заметили наш интерес, обе обернулись и нахмурились — я увидел их глаза тревожного орехово-карего цвета. В последний раз я видел такой оттенок по ту сторону фейского покрова, где и остался бы, если бы Бев не приехала на паровом тракторе и не вывезла меня.

Мы с Гулид сделали вид, что увлечены своими напитками, пялиться ведь невежливо.

Мы подождали минут десять — как раз столько, чтобы я допил свои полпинты, — после чего я вернулся к бару и снова спросил об управляющей. Пока я этим занимался, Гулид встала в арке, соединяющей салун-бар с общим залом. Мы решили, это лучшая позиция для наблюдения за дверью в служебное помещение и лестницей на улицу. Так что если управляющая или кто-то ещё вдруг решит сбежать, Гулид сможет перехватить.

— Она написала мне, — сказала румынка-барменша и показала мне телефон. — Говорит, скоро будет.

Я оглянулся и увидел, что Гулид разговаривает с молодым китайцем в фиолетовой рубашке с открытым воротом, джинсах с искусственными потёртостями и кожаных кроссовках. Он был невысокого роста, но широкоплечий, а чёрные волосы подстрижены длинной чёлкой. В левой руке он держал тонкий бамбуковый кожаный чехол — я не мог с уверенностью сказать, ножны ли это для меча, потому что навершие было скрыто синим мешочком на шнурке.

Он наклонился вперёд, словно птица за рыбой, и сказал что-то, от чего Гулид рассмеялась. Я заметил, как она бросила взгляд в мою сторону — и он тоже. Он повернулся ко мне, ухмыльнулся, вежливо кивнул и насмешливо отсалютовал, прежде чем развернуться и уйти.

— Это было интересно, — сказала Гулид, подойдя ко мне. Она показала мне его визитку, дорогая в своей простоте, плотный картон и качественная печать. На ней значилось «Майкл Чён» чёрными чернилами и ниже мелким шрифтом — «Легендарный фехтовальщик», а ещё ниже два скопления китайских иероглифов. Гулид не горела желанием отдавать визитку, поэтому я просто сфотографировал её, чтобы отправить Постмартину для перевода и анализа.

— Он сказал, что он новичок в Чайна-тауне, — сказала Гулид. — И когда у тебя будет минутка, он хотел бы, чтобы вы с Найтингейлом заглянули в обычное место поужинать. Сказал, Найтингейл поймёт, о каком месте речь.

— И на это у него ушло десять минут?

— Ещё он дал мне свой номер телефона.

— Ты собираешься ему позвонить?

— Возможно.

— А если он вытащит этот меч — ты его арестуешь?

— Это зависит от того, что он с ним сделает, — ответила Гулид. — Правда?.

Это было в духе Гулид, «не лезь не в своё дело», но я бы мог развить тему ради внутриколлегиальной осмотрительности — если бы управляющая «Каштана» не выбрала именно этот момент для возвращения с обеда.

***

Это была белая женщина лет тридцати пяти с овальным лицом на довольно длинной шее — её она частично скрывала, отрастив светло-каштановые волосы достаточной длины. На ней была практичная блузка светло-розового цвета из легкоотстирываемой ткани, чёрные джинсы и удобные туфли на плоской подошве. Глаза у неё были светло-карие, и ещё до того, как я подошёл достаточно близко и заметил золотисто-ореховые крапинки вокруг радужки, я понял, что крови фейри в ней не меньше, чем претендентов на роли эльфов в новозеландском кастинговом агентстве.

Её звали Ванда Пурье. У неё был тот самый эстуарный акцент, который говорит о том, что она могла вырасти в Лондоне, но родители переехали в долину Темзы ещё в её детстве — видимо, в поисках работы на шахтах уныния.

— Лучше поговорим у меня в кабинете, — сказала она. — Не хватало ещё больше распугать посетителей вашим присутствием.

Служебное помещение выглядело неухоженным и слегка унылым — как и все подобные места. Посетителям достаётся лоск, а персоналу — облезлые стены, отслаивающаяся краска и шкафчики, будто спасённые с затонувшей немецкой подлодки. Кабинет управляющей — просто отгороженный гипсокартоном перегородка угол, где вдоль одной стены тянулась длинная полка, служившая одновременно столом и местом для хранения. В дальнем от двери углу стоял внушительный сейф, а на свободной стене висел неизменный кадендарь-планировщик на год. Ванда устроилась в потрёпанном офисном кресле и жестом предложила нам занять два серых штабелируемых полиуретановых стула — другой мебели здесь попросту не было.

Чего здесь не было еще, так это компьютера или даже настольного калькулятора. Вместо этого рядом со стопкой дешёвых гроссбухов, с проложенными между листами копирками, стояла старомодная механическая счётная машинка цвета оружейной стали.

Я вдруг понял, что мы вообще не знаем, кто или что владеет «Каштановым деревом» и этим лакомым кусочком сверхдорогой лондонской недвижимости. Я мысленно добавил выяснение этого вопроса в свой длинный список дел — примерно во второй его трети, между антикоррозийной обработкой «Ягуара» и визитом к ветеринару для стрижки когтей Тоби. К счастью, мне не пришлось вытягивать из Ванды информацию о её прошлом, она сама всё рассказала.

— Моя мать была из Фаллоев, — сказала она. — Вы знаете, кто такие Фаллои?

— Ирландская фамилия, — ответила Гулид.

— И это тоже, — сказала Ванда.

Фаллои, согласно Джозефу Малзиарду в его труде «О естественном порядке противоестественного», — наполовину люди, на одну восьмую — неблагие фейри и на три восьмых — благие. Малзиард описывал их как «в целом приятных, пускай и беспутных, да склонных к мелким пакостям». Я не стал говорить об этом Ванде, во-первых, не стоит показывать свидетелю, как много ты знаешь, а во-вторых, я сразу распознаю расистскую чушь, когда она мне попадается.

— А кто такие Фаллои? — спросила Гулид.

— Мы немного те, немного эти, — сказала Ванда. — Мои родители родом из Бретани. Это объясняло и фамилию.

Я сказал, что мы хотели бы узнать, не замечала ли она определённых людей в пабе за последние полгода.

— Исключительно для проверки алиби, — добавила Гулид.

Я достал официальный полицейский планшет и показал ей фотографии.

— Этот кажется знакомым, — сказала она, когда я показал ей Джереми Бомонт-Джонса.

— Он бывал здесь? — спросила Гулид.

Ванда покачала головой.

— Чёрт, — сказала она. — Постойте, я его видела. Он был намного моложе. Он учился в Оксфорде?

Я подтвердил это, но постарался быть максимально расплывчатым. Как только свидетель начинает говорить, его легко сбить с толку или подтолкнуть к тому, что тебе хочется услышать. Удивительно, как просто увести их в сторону — спросите любого заключённого в камере предварительного заключения.

— Я работала на банкетах в оксфордском колледже в начале девяностых, — сказала Ванда. — Подрабатывала официанткой на банкетах по высшему разряду, чтобы платить по счетам. В колледжах работы всегда хватало — они там, по-моему, только и делали, что набивали брюхо по любому поводу.

Я кивнул, Джереми Бомонт-Джонс как раз учился в Оксфорде в то время.

— Я его запомнила, потому что мы обслуживали пару мероприятий для одного обеденного клуба, — сказала она. — И они были немного странные, если вы понимаете, о чём я?

— Страннее сайентологов? — спросила Гулид. — Или страннее фанатов «Моего маленького пони»?

— По-нашему странные, — сказала Ванда и повела рукой, как бы охватывая всех нас троих. Гулид нахмурилась и бросила на меня обвиняющий взгляд.

— Магия? — уточнил я.

Ванда чуть улыбнулась и наклонила голову набок.

— Или речь о фейри? — спросил я, но уже знал, о ком идёт речь.

— Волшебство, — сказала Ванда. — Ну знаете, заклинания, всякие там круги и компасы.

Я порылся в планшете и нашёл студенческую фотографию Джереми Бомонт-Джонса, которую позаимствовал с его страницы в «Фейсбуке».

— Точно он, — сказала Ванда.

Я показал ей похожие юношеские снимки Мартина Чорли и ещё пары предполагаемых «Крокодильчиков», но она никого из них не узнала. Зато Ванда уверенно опознала на современной фотографии Джеффри Уиткрофта, доктора философии, бывшего волшебника и преподавателя теологии — человека, которому хватило глупости или подлости, чтобы обучать магии втайне от Безумства.

— Вот это как раз и было в них странным, — сказала Ванда. — Он торчал там на большинстве их сборищ.

Ванда добавила, что важно не поддаваться мистике вокруг обеденных клубов.

— Это как обычная субботняя ночь в центре Рединга, только завёрнутая в кучу денег, — сказала она. — Ну, у большинства из них... не у этой компании... А! — Она остановилась и постучала по столу, — «Крокодильчики», вот как они назывались.

И поскольку Джеффри Уиткрофт заявлялся на большинство этих мероприятий, это хотя бы удерживало студенческие рвотные фонтаны на минимальном уровне. Хотя от распускания рук всё равно не спасало.

— Как будто снова оказалась на дискотеке в Гринфорде, — сказала она.

— А как вы поняли, что они занимаются магией? — спросила Гулид.

Потому что народ сыпал заклинаниями на протяжении всего ужина, особенно люксом, которому, это вам кто угодно скажет, учатся в самом начале. Ещё была игра, в которой каждый участник создавал верлайт, а потом считал, сколько рюмок сможет опрокинуть, удерживая его.

Она не узнала молодого Мартина Чорли или Альберта Прайса. Ванда честно признала, это не значит, что их там не было. Официанткам на таких мероприятиях главное — получить максимум чаевых и минимум домогательств.

— Но вы не видели Джереми Бомонт-Джонса после Оксфорда? — спросила Гулид, возвращая нас к делу.

— Нет, простите, — сказала Ванда. Но когда мы показали ей фотографии Фиби, Оливии и Кристины, она вздохнула и сказала, последние две точно бывали здесь. Она не знала Кристину по имени, но имя Оливии запомнила, пришлось вызывать её мать, чтобы та забрала дочь.

— Почему? — спросила Гулид.

— Вы видите, где мы находимся? — спросила Ванда. — Вы знаете, что стояло здесь до того, как начали вешать людей за закрытыми дверями? Вы знаете настоящее название этого места?

— Тайберн, — сказала Гулид. Очевидно, она слушала меня внимательнее, чем я думал.

Ведь в стародавние времена, когда Оксфорд-стрит была дорогой Тайберн, а город только начинал своё безумное шествие на запад, застраивая всё вокруг желанным красным кирпичом и штукатуркой, это был главный путь из Лондона к деревушке Тайберн, что лежала чуть дальше, где дорога пересекала реку.

Осуждённых грузили на телеги в Ньюгейтской тюрьме, и они медленно тащились по улицам Лондона, мимо трущоб Сент-Джайлза, пока не выходили на длинную прямую дорогу, ведущую в поля, к Тайбернскому древу.

А Тайбернское древо было местом оживлённым. Ведь рынки тогда были свободными, дом англичанина — его крепостью, а то, что сходило за закон и порядок, в основном поддерживалось частными лицами. Аристократия жила в страхе перед лондонской толпой и, чтобы держать массы в узде, следила, чтобы кража хлеба или хозяйского белья каралась смертью.

И они шли сюда толпами — несчастные парни и девушки, местные и пришлые из Йоркшира, Корнуолла и Беркшира, из Стратклайда и графства Клэр. Кто-то плакал, кто-то держался вызывающе, а большинство были вдребезги пьяны, ведь вся эта скорбная процессия из Ньюгейта то и дело останавливалась подзаправиться.

— Это была последняя остановка, — сказала Ванда.

Последний глоток под раскидистым каштаном, возможно, шанс облегчить душу избавившись от секретов или того, что не унести с собой в могилу. Так «Каштан» стал хранилищем последних даров.

Или последнего подношения — традиция, идущая с тех времён, когда река текла свободно и её бог ходил среди людей.

Джонатан Уайлд отправился к дереву весной 1725 года. Я задумался, не здесь ли он оставил свой последний гросбух? И если так — совпадение ли, что Кристина Чорли и Рейнард Фоссман встретились именно здесь?

Совпадение, подумал я. Как же.

И я спросил о Рейнарде.

— О да, Рейнард, — сказала Ванда. — Мы всё знаем о Рейнардах.

— Мы? — переспросил я.

— Моя семья, — ответила Ванда. — Мы всё знаем о нём.

— Вы сказали «Рейнарды», — заметила Гулид. — Во множественном числе.

— Он и его семья, — добавила Ванда. — из Франции. Это целая династия Рейнардов.

И поскольку в моей работе лучше всё уточнять, я спросил:

— Чтобы мы понимали, когда вы говорите о династии Рейнардов, вы имеете в виду нескольких членов одной семьи с одинаковой фамилией или одного и того же человека, меняющего личность с каждым поколением?

— О, он, конечно, та еще дрянь, но не настолько, — сказала Ванда. — Разные люди с разными именами. Рейнард — это скорее кличка, прозвище, псевдоним законченного ублюдка.

— И он здесь завсегдатай? — спросил я.

— Ну, мы же не можем выставлять людей за дверь только потому, что они нам неприятны, верно? — резонно заметила Ванда. — Так мы живо прогорим.

Я спросил, кто именно разорится. Ванда дала мне карточку с контактами регионального менеджера и названием компании-владельца - «Чипмунк Кейтеринг».

— Хотя мы их почти не видим, — добавила она.

Я передал карточку Гулид и, пока расспрашивал Ванду о визитах Рейнарда, Гулид отправила сообщение во Внутреннее следственное управление. Хотелось бы сказать, что у меня было предчувствие насчёт владельцев, но на самом деле это была обычная процедура. В полиции интуиция может подсказать направление, но преступников ловит рутина.

Я снова показал Ванде фотографию Кристины Чорли и спросил, не видела ли она её с Рейнардом. Я использовал другой снимок и постарался не дать Ванде понять, что это тот же человек. Если сменить контекст, люди часто вспоминают новые детали.

На этот раз Ванда подумала, что, возможно, видела их вместе, но детали были смутными. В любом другом пабе Лондона я бы спросил про записи с камер наблюдения, но мы с Гулид ещё на входе отметили их отсутствие.

Я собирался вернуть разговор к Оливии, когда Гулид показала мне телефон с ответом из следственного управления, «Чипмунк Кейтеринг» напрямую связана с «Каунти Гард».

А «Каунти Гард» принадлежал Безликому. Чёрт.

— Как часто вы видите своего регионального менеджера? — спросил я.

Ванда ответила, за три года управления «Каштаном» она ни разу его не встречала — для неё это было только к лучшему. Ведь региональные менеджеры ничего не смыслят в управлении пабом. Особенно таким пабом.

Она проходила собеседование здесь же, в этой комнате, и могла назвать имя и описать менеджера, но не понимала зачем. Я чуть не сказал, «Это просто рутина», но никто никогда в это не верит — даже если это правда.

— Это часть текущего расследования по делу о мошенничестве с недвижимостью, — сказал я. Что было правдой — в определённом смысле.

— Здесь есть какие-нибудь складские помещения? — спросила Гулид.

Ванда ответила, что, конечно, у них есть кладовые для продуктов, бакалеи, склад для бутылок, винный погреб и отдельный ледник для бочек, которым нужен особый температурный режим.

— А есть ли у вас помещения, куда вы никогда не заходили? — спросил я.

— Не знаю насчёт кладовых как таковых, — сказала Ванда. — Но есть пара комнат, которыми мы не пользуемся.

— Вы не могли бы нам их показать? — спросил я.

Мы вышли в коридор, одна стена которокр была кирпичной, тридцатых годов, другая — из из шлакоблоков семидесятых. В новой стене были две двери из дешёвой ДСП красного цвета с типичными ручками из нержавейки и со встроенными замками — такие ставят в школах и муниципальных зданиях от Джон-о'Гротса до Лендс-Энда.

Ванда открыла обе своим ключом из связки на кольце. За первой оказались стопки штабелируемых полиуретановых стульев, за второй — модульные металлические стеллажи для хранения. Судя по пыли, ими не пользовались уже много лет.

— Вот видите? — сказала Ванда, запирая двери. — Ничего необычного.

— А эта? — спросил я.

Была ещё третья дверь. Она находилась в старой части коридора и выглядела как деревянная перегородка из досок. Она подозрительно напоминала один из нарочито деревенских столов из салун-бара, его просто поставили вертикально и втиснули в проём.

— А-а, — протянула Ванда, покосившись на дверь, — Ну да. — Она прикусила губу и снова посмотрела на нас.

— У вас есть от неё ключ? — спросила Гулид.

— Да, я почти уверена, что есть… — сказала Ванда и сделала пару шагов назад — подальше от двери, — Но я не думаю, что должна позволять вам её открыть.

Мы с Гулид обменялись взглядами. Мы оба понимали, что сейчас у Ванды на языке вертится «ордер на обыск», и у нас обоих за плечами было достаточно странных дел, чтобы насторожиться из-за такой реакции.

Я предложил вернуться в конец коридора, и по пути Ванда заметно успокоилась. Она спросила, увидели ли мы всё, что хотели.

Тогда я предложил одолжить её связку ключей — исключительно ради проверки безопасности, знаете ли, чисто в консультативных целях, сами понимаете, не беспокойтесь, это часть наших обязанностей.

Гулид закатила глаза, но ключи я получил, а Ванда осталась в конце коридора, где ей было спокойнее. Я оставил Гулид с ней и вернулся к двери — осторожно, с выключенными электронными устройствами и в полной готовности.

***

После такого вступления старая деревянная дверь просто обязана была выглядеть зловеще. Но даже вблизи я не ощущал ничего необычного.

Существует устройство, которое Найтингейл называет «демонической ловушкой» — своего рода магическая самодельная бомба, но с элементами жестокого обращения с животными. Безликий уже использовал их в прошлом, зачастую с летальным исходом, — и это лишь ещё один пункт в длинном списке тем, на которые мой шеф хотел бы побеседовать с ним с глазу на глаз. Эффект от демонической ловушки может быть самым разным: от мгновенной смерти до состояния, когда ты искренне жалеешь, что выжил, коротая дни в любой психушке на выбор.

Найтингейл обучил меня основам обнаружения таких ловушек — магическому аналогу того, как сапёр осторожно погружает лезвие ножа в землю, затаив дыхание в ожидании возможного «дзынь».

Визуальный осмотр ничего не дал, ни кругов, ни замкнутых фигур, вырезанных на дереве, ни замаскированных металлических пластин под поверхностью. Сам замок — тяжёлая железная штука — не выдавал ни гравировки, ни узора, когда я провёл по нему кончиками пальцев.

Но вот оно... на самой грани восприятия — едва уловимый запах оружейной стали и ритмичный звук «вжих-вжих-вжих» опасной бритвы, скользящей по гладкой коже ремня. Это был сигнум — магический почерк, который я уже научился безошибочно распознавать как принадлежащий Безликому.

Ощущение было пыльное и душное, как в старом садовом сарае. Определённо, ничего такого, что объясняло бы явное психологическое отторжение Ванды к этой комнате. Возможно, ловушка действовала только на фэйри... Возможно, именно поэтому Ванда и была нанята. Та часть моего разума, что вечно остаётся циником, задумалась, а не привлечь ли нам парочку фэйри для составления карты мест, куда они категорически откажуться соваться? В интересах науки и общественной безопасности, разумеется.

Замок был самым логичным местом для ловушки, поэтому, выждав пару секунд и предупредив Гулид отойти подальше, я срезал петли и, отскочив назад по коридору, выбил дверь импелло.

Обычно в результате такого взлома дверь поворачивается и повисает на замке, но эта просто рухнула внутрь с грохотом и подняв облако пыли. Осторожно приблизившись, чтобы выяснить причину, я увидел, что ригель замка был аккуратно срезан заподлицо с ответной планкой, а его кончик так и остался внутри паза. Дверь уже взломали — и это был не я..

— Теперь можно подойти? — крикнула Гулид.

Я попросил её подождать минуту, пока я осмотрюсь. И дело было вовсе не в том, что я боялся, что Гулид войдёт внутрь, — просто я вдруг забеспокоился, как бы наша Ванда не сделала ноги. Я натянул перчатки для сбора улик и осторожно вошёл внутрь.

Фрэнк Кэфри, инспектор по расследованию поджогов, бывший десантник и связной Безумства, всегда подчёркивает, если входишь в помещение, которое может быть заминировано, первое, чего делать нельзя — это машинально тянуться к выключателю.

Как он справедливо отмечает: выключатель — это один из самых дешёвых и надёжных взрывателей для самодельного взрывного устройства. «Да у него даже собственный источник питания есть», — говорит он. И любит напоминать, что Безликий может сколько угодно забавляться со своими магическими игрушками, но он не настолько глуп, чтобы полагаться только на них.

Знаете... а ведь раньше я жутко переживал, что меня отправят работать под прикрытием в операции «Трайдент». Очевидно, тогда я просто не понимал своего счастья.

Это была ещё одна кладовая, вдоль стен от пола до потолка стояли металлические стеллажи с регулируемой высотой полок. Примерно половина полок была занята — в основном на уровне пояса для удобства доступа. На полках и на полу лежал тонкий слой пыли. По пыли трудно судить точно, и хотя я и не был таким экспертом, как моя мама, но благодаря опыту, полученному во время работы с ней, я мог уверенно сказать — эта пыль скопилась месяца за два. На ближайшей к двери полке стоял ряд стандартных семидесятипяти литровых пластиковых контейнеров с красными крышками на защелках. Сквозь их полупрозрачные стенки проглядывали очертания каких-то угловатых предметов. Пыль вокруг контейнеров была потревожена, на краях крышек — чёткие отпечатки ладоней.

Оставаясь на упавшей двери, чтобы не наследить на полу ещё больше, я осторожно приоткрыл крышку ближайшего контейнера и заглянул внутрь. Там лежали подозрительно знакомые старые книги в твёрдых тканевых переплётах. Верхняя книга имела грубую зелёную обложку — такие выпускались ограниченным тиражом издательством «Рассел Хаус», одним из подразделений самого Безумства. Я достал её и открыл на титульной странице.

Это было переиздание 1912 года книги Мерика Казобона «Истинное и верное изложение того, что в течение многих лет происходило между доктором Джоном Ди и некоторыми духами». И да, в самом низу значилось: «Рассел Хаус Пресс». Второе издание — судя по всему, Казобон пользовался большой популярностью у британских волшебников.

Я готов был поспорить на реальные деньги, что последний гроссбух Джонатана Уайлда когда-то покоился в одном из этих контейнеров. И «Машина Мэри» тоже — не говоря уже о «подлинном посохе волшебника» и чертовски занудной книге Виктора Бартоломью. Из-за чего возникал резонный вопрос, почему именно Бартоломью оказался на «Ибей», а не Казобон? С магической точки зрения оба выступали в одной весовой категории бесполезности, хотя как средство от бессонницы Бартоломью определённо побеждал по очкам с небольшим перевесом.

Из-за того, что это было второе издание Казобона?

Я аккуратно проверил остальные книги в ящике. Все они были либо вторыми изданиями двадцатых или тридцатых годов, либо имели значительные повреждения переплета или внутренних страниц. Было приятно видеть, что даже в золотые дни Безумства люди оставляли кружки с чаем на своих магических учебниках.

На дне ящика я нашёл часть карты, разорванной по сгибу — это была схема масштаба 1:40 000 местности под названием Утакаманд, которая, как я выяснил позже, была британской горной станцией в Тамилнаде. Горная станция — это такое место, где колониальные чиновники и иже с ними использовали прохладу высокогорья, чтобы спастись от удушающей индийской летней жары, поскольку разумное решение, то есть отказ от колониализма и возвращение в Суррей, им, очевидно, в голову не приходило.

Я подумывал проверить один из других ящиков, но мои мистические силы предвидения даровали мне видение: полномасштабный криминалистический обыск, люди в белых защитных комбинезонах, порошок для снятия отпечатков пальцев и оперативники, эффектно и драматично снимающие солнцезащитные очки.

Я всё же остановился на выходе, чтобы внимательнее осмотреть замок. И снова я ощутил знакомое ощущение бритвы — сигнум Безликого — и он определённо был сосредоточен в той точке, где ригель был чисто срезан.

В голове формировалась гипотеза. Если «Каунти Гард» принадлежит Безликому, значит, и «Каштан» тоже. Возможно, это даже актив, унаследованный от его предшественника, а значит, вполне вероятно, это его кладовая — эти вещи принадлежали ему.

И их украли Кристина Чорли и Рейнард Фоссман.

Знали ли они, у кого крадут?

Наверняка его это чуть-чуть расстроило... Я встречался с ним всего пару раз, и на меня он не произвел впечатление человека, склонного к всепрощению и способного отнестись к подобным вещам с лёгким сердцем. И это, пожалуй, объясняет, почему лицо Эйдена Бёрли оказалось впечатано в дерево, а также что этот чёртов ублюдок забыл в подвале Фиби Бомонт-Джонс... искал там сообщников?

Это предполагая, что он не её отец.

Кристина и Рейнард — они тащили отсюда всё, что выглядело ценным, и занимались этим, скорее всего, не одну неделю. А потом в один прекрасный день Безликий заявляется сюда проверить свои сокровища или, может, им овладело жгучее желание освежить в памяти основы тауматургии и обнаруживает, что дверь заперта.

Допустим, его ключ по какой-то причине не сработал — он выжигает замок, входит внутрь и видит, что половина его добра исчезла. Значит, действие первое для меня — вызвать группу по отпечаткам пальцев для коридора и кладовой, потому что никто не носит перчатки постоянно.

Затем, Безликий пойдёт выяснять у управляющей Ванды, кого она пускала подсобку, возможно, используя седюсере, чтобы затуманить ей память, а может, она просто врёт куда искуснее, чем мы думали. Значит, действие второе — повторно допросить Ванду, теперь уже под протокол плюс два. Это подводит нас к действию третьему — разыскать остальной персонал «Каштана» и допросить их тоже

Золотое правило для рядовых констеблей, если у тебя уже три действия — пора передавать дело наверх.