Я в Европе, и я не знаю, где я. Ясно одно: до Ближнего Востока отсюда совсем близко. Место, откуда до Ближнего Востока совсем близко, зовется Европой. Когда я еще жила на Дальнем Востоке, до Ближнего Востока было совсем далеко.

Впрочем, это тоже заблуждение. Ближний Восток расположен не так уж далеко от Дальнего, как считали на Дальнем Востоке. По Великому шелковому пути люди быстро попадали из одной точки в другую. Так, древнюю императорскую столицу Киото построили персы, которые через Китай дошли до Японии. Следовательно, Киото – город персидский. Ближний Восток – это место, до которого близко отовсюду.

Европа находится там, где кончается Великий шелковый путь. Поскольку теперь путь этот разрушен и раздроблен, провести линию до Европы невозможно. Обязательно лететь через замысловатую середину? Крылатая машина доберется до пункта назначения, минуя пылающий путь? Я стояла в токийском аэропорту Нарита и разглядывала мигающие направления на табло: Амстердам, Брюссель, Франкфурт, Хельсинки, Стамбул, Лондон, Мадрид, Москва, Париж, Рим, Вена. Они пестрели, как упакованные рождественские подарки. Европа находится там, где садятся самолеты. Впрочем, они не всегда приземляются в том месте, где планировалось.

Я прибыла поездом «Варшава-экспресс» на станцию «Берлин-Зоологический сад» и обнаружила в слове Berlin букву B, в Zoologischer – C, а в Garten – A. Алфавит всегда напоминал о Ближнем Востоке. Вилем Флюссер писал: «Буква А до сих пор хранит в себе рога арамейского тельца, B – купола семитского жилища, C (G) – горб верблюда в ближневосточной пустыне».

Мы пишем буквами алфавита, чтобы воскресить пустыню в языке. Пустыня есть разум, дух математика. Он отказывается от сырости разложения и подставляет свету многочисленные, но всё же поддающиеся счету песчинки.

В Берлине я видела купола семитского жилища, в зоопарке – горб верблюда, а в саду – рога арамейского тельца.

Вестибюль вокзала представлял собой железную конструкцию. Она строилась из вертикалей (I) и диагоналей (V, X), обозначающих римские цифры. Линии перекрещивались (X), расходились (V) или стояли, выпрямившись в одиночестве (I). При этом нумерация путей, время отправления и номера поездов указывались арабскими цифрами. Цены на сэндвичи и горящие предложения от Deutsche Bundesbahn[29] – тоже. В Европе пользуются арабским, когда дело доходит до счета.

На Дальнем Востоке числа записывают китайскими знаками. Считать ими неудобно – не хватает нуля. Так и начинают тосковать по Индии, где нуль родился. Он не сразу перебрался на восток. Индийские боги, письмена и лекарства очень рано туда мигрировали, в то время как цифры сначала двинулись на запад. Там проживали арабы, они эти цифры и переняли.

Римские цифры любят строгий порядок: сначала мне нужно поехать к одним воротам, потом к другим, а затем – к третьим. В записке так и значилось: I. Tor. II. Tor. III. Tor [30]. Без нумерации все планы пошли бы насмарку. Я стояла какое-то время на перроне, вытянувшись, словно римская единица. К счастью, согласно времени отбытия, записанному по-арабски, поезда пришли в движение, и я отправилась дальше.

В здании вокзала расположился американский магазин «товаров для тела», стойка со свежими импортными продуктами, чай в целлофановой упаковке, жаренное в масле Северное море[31] и прочие пахучие штуки. Я ничего не купила и поспешила покинуть толпу, так как боялась подростков. Они внушали тревогу, потому что от переизбытка витаминов пошли в рост. Некоторые регионы Африки, Китая и Европы населяют очень большие люди. Куда подевались жители той эпохи, когда вокруг витаминов еще не было такой шумихи?

В переходе от поездов дальнего следования к городским электричкам ко мне подошел полицейский и спросил, нет ли у меня кошелька в боковом кармане рюкзака. Он как раз проводил среди наивных туристов просветительскую работу, не будь которой те немедленно стали бы жертвами карманников.

– Я не туристка, никакого кошелька в боковом кармане у меня нет. Оставьте меня в покое!

Полицейские всегда хотят как лучше, из-за этого я теряю терпение.

– Я не туристка, я…

Тут я не знала, что сказать. Владелец американского паспорта – американец, владелец европейского паспорта – не обязательно европеец. Человек рождается либо европейцем, либо кем-то другим. Нельзя стать европейцем постфактум. Поэтому я никогда не запрашивала европейское гражданство. Итак, что же делать с полицейским, который хочет защитить меня от воров?

– Я не туристка, я тут живу. Как назвать людей, которые проживают в Европе? – поинтересовалась я.

– Не знаю. Мигранты? – спросил он неуверенно.

Индийские цифры[32] мигрировали на запад. На западе их заимствовали арабы и распространили по Европе. С тех пор в Европе быстро считают. Сразу видно, у кого больше или что лучше.

Городская электричка в сторону Фридрихштрассе пришла вовремя.

– У нас поезда всегда ходят по расписанию, – произнес стоявший рядом старик.

Наверняка он думал, что я принадлежу к другой группе, и у НАС-то поезда опаздывают. Женщина с короткими рыжими волосами, стоявшая перед нами, повернулась и возразила:

– Неправда. Поезда тут постоянно задерживаются!

Двери открылись.

– Где? – спросила я. – Где они ходят по расписанию и где задерживаются?

Ответа не последовало. Двери автоматически закрылись.

Секуляризованное расписание поездов не позволило мне прибыть загадочно. Мне нравились цифры, хотя считала я плохо. Из-за этого в начальной школе осталась на второй год. Алгебра у меня хромала. Слово «алгебра» воспринималось на слух как название рептилии. С астрономией тоже были проблемы. Если бы не арабские науки, учеба в школе далась бы мне легче. Моими любимыми предметами были каллиграфия и музыка. Конечно, есть и арабская каллиграфия, но мы занимались только восточноазиатской. Арабская музыка тоже существует, но мы изучали европейскую и немного японскую. Первые хорошие оценки в школе я получила за работу об Иоганне Себастьяне Бахе.

На берегу Шпрее жил чешуйчатый дракон[33] с ворот богини Иштар. Я приходила к нему каждый раз, когда бывала в Берлине. Глаза у него рыбьи, а тело кошачье. Передние лапы напоминали львиные, а задние были явно орлиными. Из головы торчал рог и два изогнутых уха. Язык у него разделен на три части, он мультилингв. Отсюда недалеко до его родины. Так, он пешком прошел путь от Ближнего Востока до Берлина и получил прозвище «Шагающий дракон».

«Перебралась в Америку: типичный способ покинуть Европу. Думала, ветер в Вашингтоне свежее, чем в Берлине? Что за вздор! Тамошний ветер, возможно, еще неделю назад был в Берлине, тот же самый ветер. Нет смысла эмигрировать».

Стройки без конца, стройки везде, стройки с крышами и стенами: они стояли у меня на пути. Стройки делают наши города современными и неудобными. Я пыталась пробираться сквозь них, не жалуясь.

«Ты хочешь содрать старые ярлыки со своей воспаленной спины, чтобы доказать: кожа под ними светлая. В Америке у тебя больше нет сорбской[34] идентичности, есть новая, европейская».

Воды Шпрее разделялись и огибали Музейный остров. В них отражалось дополуденное хмурое небо. Окажись эти воды под лучами египетского солнца, они тут же засияли бы плачущей синевой. Как дракон на воротах богини Иштар. В Шпрее текут воды Нила. Истории их жизней сливаются воедино.

Oranienburger Tor, Ischtar Tor, Hallesches Tor: у первых ворот я съела лепешку с овечьим сыром, у вторых поздоровалась с ближневосточным драконом, а у третьих пересела на ветку U1. Она доставила меня к американскому посольству.

«На прошлой неделе я ехала ночным поездом, свободных спальных мест не было, поэтому от Средиземного до Северного моря я пересекала Европу в вертикальном положении. Из окна я видела полную луну. Она очень долго бежала за поездом. Это европейская луна, но через шесть часов она уже была у тебя. На следующей неделе я запрошу рабочую визу на четыре месяца и приеду в гости – посмотреть, что ты там нашла. Но оставаться не буду, поеду обратно в Европу».

Слова «обратно в Европу» я произнесла безэмоционально, потому что Европа – это игра для ума, а не принадлежность.

Я вышла из метро, не доезжая до станции Onkel Toms Hütte[35]. У посольства дежурил охранник крупного телосложения, который, казалось, сошел со страниц рассказа Кафки. При оружии, волосатый, а говорил, как германист-первокурсник из Оклахомы.

– Что вы хотите?

– Я хочу подать документы на визу.

– После 11 сентября посетителей в здание не пускают.

– Да, знаю. Но можно оставить документы у вас. Верно? Так сказали по телефону.

– Да. Документы с собой?

Я протянула большой открытый конверт.

– Так много? Почему так много?

– Чтобы получить временную визу, надо доказать, что я не собираюсь переезжать в США.

– Почему вы не хотите переезжать в США? – спросил охранник. – Почему вы хотите вернуться в Европу?

Я молча сунула ему в руки конверт. Он меня не понял. Визовые офицеры тоже не поймут. Тот, кто однажды выбрался из Европы и попал в Америку, обратно уже не хочет. Потому что Европа – сиамский близнец Ближнего Востока.

Я пересела на линию U7. Мать моей подруги-сорбки жила в районе Нойкёльн. Она попросила передать дочери домашние соленые огурцы и салями. В Америке же всё вестернизированное, одни суши-бары да тому подобное, никакой настоящей традиционной восточноевропейской кухни. Женщина была одета в коричневый шерстяной свитер. Глаза глубоко посажены, на лице узнавалась улыбка дочери.

– Передайте моей дочке большой привет и скажите, чтобы скорее возвращалась.

Я вышла из неприметного дома с квартирами под съем, который ни за что не нашла бы без адреса снова.

Под подошвой ощущалась брусчатка. Черный камень блестел, будто его намочили. По брусчатке было не понять, где я. Потянуло углем, запах мог быть родом из восьмидесятых. В те годы я иногда проводила ночь в Кройцберге, а на следующий день улетала в Москву более выгодным рейсом. Тогда Берлин пах иначе. Однажды какой-то ребенок поднимался по лестнице из подвала с углем. Он споткнулся, и из ведра высыпалась целая куча черных угольных палочек. Они разлетелись в танце со звуком, напоминающим игру на ксилофоне, и испачкали всю лестницу. Скоро придут взрослые и зададут трепку. Внезапно я погрузилась в воспоминание, будто сама была тем ребенком. Из киоска доносились мужские голоса, говорящие по-турецки. На дороге судорожно сигналили два автомобиля. С моего места дорожных знаков видно не было. На рекламной тумбе висел огромный плакат с обнаженным мужчиной. В руке он держал флакон с парфюмом. У тумбы сидела женщина и просила милостыню. Лицо показалось мне знакомым.

– Вы случайно не Эльзе?

Женщина взглянула на меня с удивлением. Под платком сверкали два серо-зеленых глаза. Я чувствовала ее теплое влажное дыхание. Оно выходило из слизистой оболочки, оповещая о словах, которые, возможно, скоро прозвучат. Нищенка снова ушла в себя и ничего не сказала. Я протянула ей купюру, но она покачала головой. Не хотела брать мои деньги. Я скрылась на кольцевой дороге, которая имела форму нуля. В городской электричке можно незаметно вытирать слезы. Слово «сентиментальный» имело в Европе негативную коннотацию. Подруга-сорбка продала бы в Вашингтоне собственную сентиментальность как притягательную экзотику и добилась бы успеха со своими песнями. Слезы, слюна, пот: все жидкости были ей языком. Иногда у нее подтекали околоплодные воды, хотя она не беременна.

– Будь я действительно беременна, не зная этого, как маркиза д’Ноль[36], я бы своевременно извлекла малыша из живота и продала его компании, производящей белок в таблетках, – сказала она.

Я хотела возразить, что персонажа у Клейста зовут по-другому, но с ней и слова не вставишь.

«Хочу, чтобы человечество вымерло», – прошептала она, думая, что я ненавижу людей. Будто я фанатичная защитница животных или мечтательница с азиатской неприязнью к людям. На самом деле я как-то написала ей: «Люди могут исчезнуть с лица земли, так будет лучше для других живых существ». Я понимала, почему она считала человеконенавистничество типичной восточной чертой. Иногда я читала ей вслух строфы из «Рубайят» Омара Хайяма. В сладком опьянении от персидского вина я позволяла словам небрежно соскальзывать. В плавном ритме очертания тел как будто растворялись в жидкости. Моя слушательница смотрела на меня с сочувствием, но не перебивала.

Ветер на мосту, где я стояла, был сильнее, чем на улице. На прилавках продавали ностальгические вещицы времен коммунизма, но было там и кое-что докоммунистическое – матрешка. Русская кукла носила платок. Как Красная Шапочка.

Волки никогда не ели людей, в том числе в Берлине. Они им не по вкусу. Волк считался священным животным, как койот у индейцев. Чтобы народ перестал почитать волков, церковь распространила слух, что эти звери пожирают девственниц. С тех пор женщины в платках ходят в католическую церковь. Когда мне было семнадцать, я тоже хотела вступить в католическую церковь. Учитель музыки как-то рассказал на занятии, что там часто дают бесплатные концерты Баха. Я искала католические церкви по своему району, но не нашла ни одной. Тогда я повязала на голову красный платок и начала в одиночестве слушать католические пластинки у себя в комнате.

Из церкви доносились звуки органной репетиции. Звуки набухали, словно музыкальное облако, а затем снова утихали. Я остановилась у открытой двери. В голове всплывали отрывки мелодий Баха и Глюка.

– Как вам наша музыка?

Рядом стояла взрослая женщина в сером пальто и приветливо улыбалась. Почему это их музыка? Я была вне себя. Она так запросто присвоила себе Баха только потому, что родилась где-то, скажем, в Саксонии.

Облака висели толстым плотным полотном над Берлином – нелегко их разогнать. Облака над Северным морем плыли бы куда быстрее, и уже через пять минут могло показаться ясное, почти скандинавское небо. В голове развернулся список облаков и видов света. I. На Средиземном море свет был теплый и неуверенный, облака же казались почти боязливыми. II. Сибирские облака отпечатались в памяти крошечными, хотя в действительности они наверняка огромные. III. У Тихого океана облака и свет драматично заспанные. Это мои воды, там я родилась, но оставаться не обязана – вода ведь тоже не стоит на месте. Она сливается с другой водой.

Я купила две открытки в книжном магазине. На одной – Бранденбургские ворота, на другой – стройка на Потсдамерплац. Хотела оплатить, но в кассовом аппарате закончилась чековая лента. Пока продавщица меняла рулон, я листала у кассы журнал об искусстве. Какой-то берлинский художник пытался производить облака. Вообще, не так уж сложно изготовить искусственное облако. I. Наполните стеклянный ящик воздухом с частицами пыли. II. Впрысните влагу. III. Перемешайте воздушную массу. IV. Дайте массе немного отдохнуть. V. Осторожно извлеките ее из ящика. VI. Выпустите облако на свежий воздух или, еще лучше, сразу на гору, чтобы ему не пришлось высоко подниматься. У новорожденных облаков сил не так много. Художник раскрашивал облака в цвета национальных флагов, веря, что и у них есть своя идеология и история.

Облака натягивают штаны, когда летят в Россию^*. По U2 я поехала в Панков.[37] На Маяковскиринг^** заселилась в небольшую гостиницу.[38] Маяковский был для меня слишком напыщенным, а вот кольцевая улица успокаивала. Прямые дороги и широкие аллеи мне не нравятся. За столом у окна я подписала открытку. «Останусь здесь. Правда, не знаю точно, где я». Следом подписала и вторую. «Приеду к тебе. Где ты, кстати?»

Там, где стоит нуль, есть пустота. Если нуля нет, пустота остается невидимой. Поэтому без нуля невозможно ни сориентироваться, ни вести точный счет. Я нарисовала на почтовой бумаге нуль и приписала: «Смотри, нуль – это Индия. Дальний Восток находится на таком же расстоянии от нулевой точки, что и Европа. Нуль в центре, слева – Ближний Восток со своей Европой, справа – Дальний Восток, и получаем симметричное изображение. Наконец, я поняла, где нахожусь».

На Западе, то есть не на Восточном побережье, а далеко-далеко, на настоящем Западе, в Калифорнии, треть информатиков родом из Индии. Они вращаются между нулем и единицей. Такой вот секрет компьютерных технологий на Дальнем Западе. Я сижу к востоку от Восточного побережья на берегу Шпрее и до сих пор не поняла, что такое нуль.

На абаке[39] нет нуля. Чтобы записать единицу, нужно сдвинуть одну костяшку вверх. Чтобы прибавить еще одну единицу, нужно поднять еще одну костяшку. Чтобы получить пять, нужно переместить дополнительную костяшку сверху вниз. Для записи десятки нужно перейти на один ряд вправо. Но где же нуль? Костяшки повсюду. Если они не наверху, значит, лежат внизу. Нет ни одной костяшки со значением нуль. Костяшка никогда не бывает меньше самой себя. Но разве нуль меньше единицы? Нуль проглатывает вопрос о том, что меньше, а что больше.