Форт жил своей жизнью. Работа, суета, шлюзы, золото, инструктажи, чтобы никого не покалечило, вновь шлюзы и золото, короткие периоды отдыха. Правда я почти не спал — сначала разбирался с делами, потом помогал новым людям обустроиться, потом проверял укрепления, которые Базиль начал достраивать по моему указу. И только под вечер третьего дня у меня выдалась свободная минутка и я наконец выбрался к лазарету.

Он размещался в отдельной избе — просторной, светлой, с большими окнами. Решников возился у стеллажа с банками и склянками, что-то помечая в толстой амбарной книге.

— Илья Фомич, — окликнул я его. — Как успехи? Извини, дел совсем не в проворот, только сейчас удалось заглянуть к тебе.

Доктор обернулся.

— Александр Андреевич! — он отложил перо. — А я как раз вас искал. Дела нормально, но показать кое-что хотел. Да и рассказать. Давайте пройдёмся? Есть пара моментов… Обсудить в общем нужно.

Мы вышли на крыльцо. Над тайгой клубился вечерний туман, с реки тянуло сыростью.

— Что у вас? — спросил я.

Решников помялся, собираясь с мыслями, потом заговорил быстро, словно боясь, что я его перебью:

— Я осмотрел всех работников. Всех, кто есть в Форте. Старателей, китайцев, новых охранников. Результаты… скажем так, не очень.

— В каком смысле?

— У многих есть болезни. Даже цинга на начальной стадии у некоторых имеется. Дёсны кровоточат, слабость, синяки на теле. Это от отсутствия свежих овощей и правильного питания. Кроме этого много чего. У Петра — старый перелом ключицы, сросся неправильно, теперь рука почти не поднимается. Если вовремя не исправить — на всю жизнь останется калекой. У Федота — грыжа, нужна операция. У одного из китайцев — ревматизм, суставы распухли, ходить не может. У троих — следы сифилиса, уже запущенного. Это ещё цветочки. Ягодки — у Артамона: рана в груди загноилась, температура, начался сепсис. Если не вычистить и не поставить дренаж, умрёт через неделю.

— Так и лечите. Ведь для этого я вас сюда и привез.

— Лечу, Александр Андреевич. Конечно же лечу, не сомневайтесь. Но…

— Что?

— Предложение у меня есть одно, — доктор переминался с ноги на ногу.

— Какое предложение? — спросил я.

— Лазарет, который у нас имеется — это, конечно хорошо. Но… Нам бы полноценный стационар заиметь. Не просто изба с койками, а место, где можно оперировать, выхаживать тяжелобольных, изолировать заразных. С чистой водой, с отоплением, с вентиляцией. С нормальными инструментами и лекарствами, которые нужно закупить в городе. И с персоналом — хотя бы одним-двумя помощниками, которые будут ухаживать за лежачими. Можно не на постоянной основе, дежурство. Там не сложно. Вынести, помочь, подержать.

— Но…

— Понимаю, — перебил меня тут же Решников. — Дорого все это и затратно. — Доктор развёл руками. — Но если не сделать, через полгода треть ваших людей будет неработоспособна. А через год… Форта может и не стать. Конечно можно и в наем других людей взять, однако же и они могут заболеть.

Я выждал минуту — спешить с ответом сейчас не стоит, тем более, что Решников в чем-то прав. Как бы дорого не было все это мероприятие с больничкой, но этого не избежать. Мысль о лазарете витала в воздухе давно, но теперь она обрела плоть, стала необходимостью, а не благим пожеланием. Форт Громов должен был стать не просто золотым прииском, а настоящим поселением.

— Ладно, убедили, — сказал я. — Подумаем.

— Александр Андреевич, так чего же тут думать? — широко улыбнулся Решников. — Ведь все рассказал вам.

Вот ведь настырный какой! Впрочем, похвально. Свое дело отстаивает.

— Хорошо. Завтра же начинаем заниматься этим. Михаил составит смету, Ли Вэй даст людей на заготовку леса. Инструменты есть, необходимые материалы закажем в городе. Я выделю отдельную сумму на медикаменты и оборудование. Сколько нужно коек?

Решников задумался.

— На первое время вполне хватит и пяти. Потом, возможно, расширим.

— Пять — это хорошо, но через пару месяцев у нас может быть больше рабочих. Поэтому планируйте сразу с учетом увеличения людей. Десять будет достаточно?

— Конечно! — Решников улыбнулся. — Спасибо, Александр Андреевич. Я не ожидал, что вы так быстро согласитесь. Давайте я вам покажу, что уже успел сделать по работе?

Мы зашли в избу. Доктор показал свои записи: список больных, диагнозы, предполагаемое лечение. У некоторых — благоприятный прогноз. У других… Артамон, например, был на грани. Я распорядился выделить ему отдельную комнату. Решников кивнул, записал.

— Ещё одна просьба, — сказал он, когда мы уже прощались. — Нам бы из города хирургические инструменты. И книги по медицине, справочники. И, если можно, стетоскоп и термометр. И хирургические инструменты. Для операций. У меня некоторых инструментов нет, а без них — как без рук.

— Сделаем, — пообещал я. — Составьте список необходимого. Я выделю вам денег. Блажащим паромом доберетесь до города и все купите.

— Паром? — удивился доктор.

— Да. Ходит, по расписанию. Вам, кстати, не мешало бы ознакомиться с этим самым расписанием.

* * *

На следующее утро я собрал бригадиров и объявил о строительстве больницы. Михаил тут же принялся чертить план. Я позвал Решникова и приставил его к Полозову — пусть проектирую вместе, чтобы учесть все специфические моменты больницы, санитарные входы, комнаты для заразных больных и прочее.

Доктор начал рисовать функциональные зоны, инженер — конструктивные решения. Спорили удивительно мало, словно поняли друг друга с полуслова.

— Приёмный покой — здесь, у входа. Чтобы больных сразу осматривать и распределять. Рядом — склад для грязной одежды и дезкамера.

— Дезкамера? — удивился я.

— Это обязательно, — Решников был непреклонен. — Не хотите же вы занести в палаты тиф или холеру. Одежда — в кипяток, вещи — на проветривание. Помещение небольшое, но должно быть.

— Сделаем, — кивнул Михаил.

Дальше пошли палаты. Решников настаивал на двух: для инфекционных больных и для обычных. Инфекционный блок — изолированный, со своим входом и вентиляцией. Между блоками — служебная комната для персонала, где можно переодеться, вымыть руки, приготовить лекарства.

— Операционная — в самой глубине, — доктор ткнул пальцем в чертёж. — Туда не должно доходить никаких запахов, никакого шума. И полы…

— А что полы? — спросил Михаил.

— Деревянные, но с линолеумом. Слышали про такое? Материал новый, но очень практичный: не скользит, легко мыть, не впитывает грязь.

— Линолеум? — переспросил я. — а разве…

Я хотел спросить — разве успели его изобрести, но вовремя прикусил язык?

— Что, не слышали, Александр Андреевич о таком? — улыбнулся Решников. — Это такое полотно на пол, промасленное, на основе каучука. Британский химик изобрел двадцать лет назад — я в газете читал. Да даже у нас есть, в Риге и Одессе фабрики.

— Слышал, — уклончиво ответил я. — Хорошо, достанем. В Благовещенске, у Кунста, наверняка есть.

— Отлично! — обрадовался Решников. И вновь повернулся к Михаилу. — Так, еще нужен водопровод. Хотя бы ручной, помповый. Чтобы в операционной вода была всегда. И раковина. Две раковины. И подогрев воды — буржуйка с баком.

— Всё просчитаем, — Михаил делал пометки на полях. — Стены из бревна, с двойной конопаткой? Чтобы тепло держать.

— Можно и так, — доктор с сомнением покачал головой. — Но, главное, чтобы углы были скруглены. Знаете, в старых больницах часто так делали — чтобы грязь не забивалась. И стены — масляной краской, чтобы мыть.

— Дорого.

— Здоровье дороже, Александр Андреевич, — Решников посмотрел на меня строго.

— Ладно, убедили.

К вечеру план был готов. Михаил аккуратно перерисовал его на чистый лист, обозначил размеры, проставил стрелки и пометки — где окна, где двери, где печи. Решников расписал внутреннее оснащение: койки, тумбочки, ширмы, шкафы для инструментов, стерилизатор (прообраз автоклава — медный бак с герметичной крышкой). Отдельно — аптека: стеллажи для банок, ящики для порошков, стол для фасовки.

После этого начали выбирать место для больницы. Мы обошли Форт вдоль и поперёк, прикидывая варианты.

Территория Форта делилась на три части: жилая (избы, кухня, баня), производственная (шлюзы, мастерские, склад), и оборонная (частокол, вышки, ворота). Лазарет не вписывался никуда. Слишком близко к производству — шум, пыль, запахи. В жилой зоне — тесно, не расшириться. В оборонной — опасно, при штурме первые попадут под удар.

Михаил настаивал на северной оконечности, за основной линией укреплений, но упирающейся в скальный выступ. Место было возвышенное, сухое, с естественной защитой с одной стороны. Я засомневался: далековато от жилья, больных тащить придётся через весь Форт. Потом подумал: а что, если отдельный вход? Своя калитка в частоколе? Тогда можно принимать больных прямо с улицы, не занося заразу в лагерь.

— А если нападение? — спросил Михаил. — Лазарет окажется за стеной?

— Нет, — я ткнул пальцем в схему. — Мы расширим частокол. Включим скалу в периметр. Получится выступ, эркер такой. С него удобно оборонять подступы с севера, а лазарет будет за двойной стеной. Безопасно и тихо.

Михаил задумался, поводил карандашом.

— Допустим. Но проблем с водоснабжением не будет? Рядом с лазаретом нужна чистая вода, много воды. Колодец бить глубоко, скала рядом.

— А мы проведём воду из ручья, — я показал на карте. — Видишь этот овражек? Он выше основного водозабора, вода там чистая, мы её не используем. Сделаем отвод, поставим фильтр из песка и угля — и пожалуйста. Михаил, это же ваша стихия. Гидротехника!

Инженер заулыбался, снимая очки и протирая стёкла.

— Вы меня заинтриговали, Александр Андреевич. Но давайте не будем спешить. Сначала фундамент, стены, крыша. Потом вода. Итак, утверждаем северную оконечность?

— Утверждаем.

Площадку расчистили за два дня. Корчевали пни, сняли дёрн, выравняли грунт. Место действительно оказалось удачным: высокое (никакие паводки не страшны), сухое (грунтовые воды глубоко), продуваемое (летом не будет духоты, а зимой ветра не страшны — с севера скала прикрывает). Плюс — близость к частоколу упрощала оборону: в случае осады лазарет превращался в укреплённый редут.

Строительство началось на рассвете. Едва первые лучи солнца коснулись верхушек кедров, как лес проснулся от знакомого, но уже ставшего привычным звука: топоры вгрызлись в дерево, пилы завизжали, заругались мужики. Форт Громов превращался в большую стройку.

Место для лазарета расчистили ещё накануне. Теперь предстояло самое главное — заложить фундамент. Михаил, как главный инженер, лично разметил колышками периметр, сверяясь с чертежом.

— Копай здесь! — скомандовал он, указывая на отмеченные бечёвкой линии. — Глубина — аршин! Ширина — полтора! Если глина пойдёт — не бойтесь, тем лучше!

Мужики, отобранные Ли Вэем и Степаном, принялись работать слаженно, без лишней болтовни. Китайцы копали с методичным, почти медитативным спокойствием, старатели — с надрывом и шутками. Но продвигались быстро. Земля летела в стороны, обнажая плотный, глинистый грунт, идеально подходящий для основы.

— Глина — хорошо, — одобрительно крякнул Степан, спрыгнув в котлован и приминая ногой дно. — Это значит, что не плывун и не болото. Простоит век.

— Нам бы на зимовку хватило, — поправил я. — А там видно будет.

— Хватит. Точно хватит! И не на одну!

Решников, как главное заинтересованное лицо и заказчик больницы, приходил на стройку каждый час. Смотрел, как продвигаются дела, советовал, спорил с Михаилом о планировке. То ему казалось, что окна в операционной слишком малы, то — что палаты тесны. Инженер терпеливо объяснял, что в проекте заложены все нормы, что больше — не значит лучше, и что, в конце концов, у них есть только то, что есть.

— Илья Фомич, — я успокоил доктора, когда его разногласия с инженером перешли в крик. — Давайте сначала стены поднимем, а потом уже будем переставлять койки. Договорились?

— Договорились, — вздохнул Решников и ушел в лазарет-избу, долечивать Артамона и других больных.

* * *

К концу первой недели фундамент был готов. Михаил осмотрел его, остался доволен. На следующий день начали поднимать стены. Работа спорилась: плотники, сколоченные в бригады, от зари до зари тесали брёвна, укладывали их в венцы, конопатили мхом. К вечеру пятого дня от фундамента поднялась на полтора аршина.

Вскоре прибыл пароход из Благовещенска. Доски, гвозди, скобы, линолеум (да, Кунст таки нашёл этот диковинный материал!), ящики с медикаментами и инструментами, книги по медицине и уходу за больными. Решников, увидев ящики, чуть не заплакал от радости.

— Ну вот, — я хлопнул доктора по плечу. — Теперь есть чем резать и чем перевязывать. Готовьтесь к операциям.

— Готов, — кивнул Илья Фомич и потащил ящики в лазарет-избу, где уже было определено место для аптеки и операционной. — Всегда готов!

И словно дождавшись, когда в новой больнице появится нормальная операционная и чистые инструменты, тяжело заболел Степан.

Это случилось на третий день после того, как мы закончили со строительством. Степан с утра вышел на работу, как всегда хмурый и деловой, покрикивал на мужиков, проверял шлюзы. А к обеду его лицо стало серым, он схватился за живот и осел прямо на песок.

Меня позвал обеспокоенный Федот.

— Что случилось? — спросил я, подходя ближе.

— Не знаем, барин, — ответил Федот, вытирая лицо рукавом. — После обеда за живот схватился. Думали — отлежится. А он как застонет, как застонет…

— Барин… — прохрипел Степан. — Печёт… Внутри печёт, будто угли проглотил.

Мы отнесли его в больницу.

— Что у вас? — спросил Решников, подходя к носилкам. — Кладите на койку. Вон ту, у окна, там светлее.

Степана переложили. Он охнул, когда его тронули за бок, и прикрыл глаза.

— Боль в животе, — сказал я. — Сильная. Началась после обеда.

Решников кивнул, жестом попросил всех выйти. Остались только я, Михаил (который подоспел на шум) и сам доктор.

— Сейчас, голубчик, посмотрим, — деловито сказал Решников, склоняясь над Степаном. Голос его был спокойным, даже ласковым — совсем не тот жёсткий тон, которым он отчитывал мужиков за антисанитарию.

Он начал осмотр. Сначала пощупал пульс — большая рука Степана лежала поверх одеяла, и доктор придержал её, считая удары. Потом велел раздеться до пояса. Степан, морщась, подчинился.

— Где болит? Здесь? — Решников надавил на правый бок, чуть выше паха.

Степан взвыл, дёрнулся.

— Там! Там и болит! Печёт, будто ножом режут!

— А здесь? — доктор перенёс руку чуть выше, под рёбра.

— Меньше. Терпимо.

Решников выпрямился, задумался. Потом попросил Михаила принести стетоскоп — тот самый, новый, только что выписанный из города.

— Послушаем, — сказал доктор, приложив раструб к животу Степана в разных местах. Тот затаил дыхание, и в избе стало тихо.

— Ну? — осторожно спросил я после паузы.

— Кишечные шумы есть, но слабые, — пробормотал Решников. — В правой подвздошной области — почти никаких. Приглушены.

Он отложил стетоскоп и попросил Михаила принести стакан воды. Степан выпил с трудом.

— А теперь покашляй, — велел Решников.

Степан кашлянул и застонал — боль в боку стала острее.

— Симптом Щёткина-Блюмберга положительный, — пробормотал доктор, почти не обращаясь к нам. — При отрывистом надавливании и резком прекращении боль усиливается. Это говорит о перитоните.

— Вот так сразу? — удивился я.

— Сразу, — кивнул Решников. — Но у нас есть ещё несколько тестов. В старых книгах описывают.

Он попросил Михаила принести длинную линейку и велел Степану лечь на спицу, выпрямив ноги. Потом измерил расстояние от пупка до обеих передних костей таза.

— Правая сторона больше. На сантиметр. Это ещё один признак.

Доктор попросил Степана приподнять правую ногу, согнутую в колене, и надавил на внутреннюю сторону бедра, пытаясь согнуть его в тазобедренном суставе. Степан заорал — боль была невыносимой.

— Плохи дела, — пробормотал Михаил, смотря через плечо Решникова.

— Воспалительный процесс захватывает подвздошную мышцу, — кивнул доктор. — Зачит, аппендицит уже гнойный, запущенный.

Он велел Степану повернуться на левый бок и вытянул правую ногу назад — раздался новый крик.

— Боль усиливается от натяжения брыжейки. Всё, — Решников выпрямился, стягивая халат. — Сомнений нет. Острый гнойный аппендицит. Нужна операция. Срочно.

— Здесь? — спросил я. — Сейчас?

— Здесь и сейчас. Другого выхода нет. Если не прооперируем — через день-два начнётся прободение, потом перитонит, потом… — он не договорил, но все поняли.

Я посмотрел на Степана. Он лежал, закрыв глаза, тяжело дыша. Потом открыл их и сказал тихо, очень тихо:

— Режьте, барин. Всё одно помирать. А так… может, и выживу.

— Ты не помрёшь, — ответил я. — Для этого больницу эту строил, чтобы лечить.

— Заодно и испробуем новую больничку нашу!

— Чего раньше не жаловался? — строго произнес Решников. — когда боли только начались?

— А чего жаловаться? Привычные. Болит в животе — отвар елочный али дубовый.

— Отвар! — фыркнул доктор. — Вот тебе и отвар. Ладно.

Он кивнул Михаилу.

— Помочь сможешь?

— Смогу.

— Тогда кипяти инструменты. Вон там кастрюля, на другой полочке инструменты. Да, все их и кипяти. Александр Андреевич, — он повернулся ко мне, — нужен спирт, карболка, чистые простыни. И помощники — два человека, чтобы Степана держали. Он будет бредить от боли, опия я дал, но это не наркоз.

— Сделаем, — сказал я и вышел отдавать распоряжения.

Солнце уже садилось за сопки, когда мы начали готовиться к операции. Форт замер в напряжении. Мужики, узнав, что будут резать Степана, крестились и шептались. Ли Вэй прислал двух своих самых спокойных людей — держать пациента.

* * *

Решников мыл руки. Щёткой, с карболкой, снова и снова, до красноты.

— Всё, — сказал он, пристально осматривая. — Пора. Александр Андреевич, вы…

— Я снаружи подожду, — сказал я. — Все равно от меня никакой пользы. Если вы не против?

— Конечно, — кивнул доктор. — Лучше тут, с людьми, успокойте. А я уж постараюсь сделать все, что в моих силах.

Я остался снаружи. Дверь лазарета закрылась за доктором. Снаружи, у крыльца, толпились мужики. Я велел им разойтись по местам, но они не ушли — просто отошли подальше, к кузнице, и замерли там, глядя на дверь.

Да и сам я не мог уйти. Не мог работать, не мог есть, не мог думать ни о чём, кроме того, что происходило внутри. Больница… Черт, да какая это на самом деле больница? По сравнению с тем, что будет в моей времени это просто сарай. Ни мониторов, ни капельниц, ни стерильных перчаток…

У меня закружилась голова. Мне стало физически плохо от этого контраста.

Напряженная тишина повисла надо мной и лишь изредка — сдавленные, глухие стоны Степана. И эти звуки, похожие на мычание раненого зверя, были страшнее любого крика.

«Если он умрёт… — мысль пришла сама собой, холодная и липкая, как утренний туман над рекой. — Если он умрёт, я потеряю десятника. Человека, которого слушаются мужики. Который знает, кому что поручить, на кого положиться. С кем я посоветуюсь, когда нужно принять трудное решение? Ваня? Он таёжник, но не организатор. Михаил? Он инженер, тонкий, как его карандаш. Ли Вэй? Он чужой для русских, и язык не всегда позволяет понять друг друга с полуслова».

Нет. Я отогнал эту мысль. Нельзя так думать. Степан ещё жив. Я слышу его стоны — значит, жив. Доктор внутри. Решников не из тех, кто сдаётся.

Я прислонился к стене лазарета, закрыл глаза. Время тянулось медленно. Казалось, прошла вечность, но луна почти не сдвинулась с места.

В какой-то момент я услышал, как внутри заговорили громче. Китайцы что-то забормотали на своём языке, Михаил резко, испуганно сказал: «Илья Фомич, пульс слабеет!» Потом — удар, словно кто-то ударил кулаком по столу, и голос Решникова, жёсткий, командный: «Не смей умирать! Слышишь, Степан? Держись!»

Я замер, не дыша. Степан застонал — громче, чем прежде, почти закричал. Потом — тишина. Звенящая, страшная тишина.

«Всё, — подумал я. — Всё. Не выдержал».

Но нет. Через минуту послышался слабый, едва уловимый голос Степана: «Живой я… Не ори, доктор».

Я выдохнул. Выдохнул так, будто не дышал целую вечность. Стена, на которую я опирался, вдруг стала мягкой, и я понял, что просто съезжаю по ней вниз, сажусь на корточки, обхватив голову руками.

«Живой. Степан живой».

Ещё час. Или два. Я потерял счёт времени. Стоны стали реже, потом совсем затихли. Внутри уже не кричали, а говорили тихо, деловито. Похоже, самое страшное осталось позади.

Наконец дверь открылась.

Вышел Решников. Он был бледен, халат забрызган кровью. Руки по локоть в тёмных пятнах, которые он вытирал тряпицей. Усы обвисли, лицо осунулось, глаза запали. Он выглядел старше лет на десять.

Я вскочил, подбежал к нему.

— Ну? — в нетерпении спросил я.

Решников посмотрел на меня. Выдержал паузу. Потом он сказал:

— Жить будет.

Я схватил его за плечи, затряс от радости.

— Молодец, доктор!

— Операция прошла успешно, — продолжил Решников, вытирая лоб. — Аппендикс удалили полностью, гной вычистили, дренаж поставили. Сейчас он спит — под опием. Если не начнётся заражение, через неделю встанет. Но месяц — без работы. Никакой тяжести, никаких шлюзов. Только покой и мои отвары.

— Сделаем, Илья Фомич!

— Не меня благодарите, — он покачал головой. — Если не больница, то…

Он махнул рукой.

Я похлопал Решников по плечу, и он, кажется, впервые позволил себе улыбку — усталую, но довольную.

— Александр Андреевич, скажите мужикам, чтобы не шумели. Степану покой сейчас нужен.

— Сделаю.

Я повернулся к людям.

— Степан жив! — крикнул я. — Доктор сказал — будет жить!