Ното. Провинция Сиракуза. Два дня спустя.

Дорога из Палермо в Ното петляла между холмами, как старая сицилийская песня, то взмывая ввысь, то ныряя в тень оливковых рощ. София ехала одна, за рулём арендованного Fiat 500, с ветром в волосах и сердцем, бьющимся между страхом и надеждой. Лука пригласил её накануне вечером, позвонив на защищённую линию, ту, что она сама не знала, откуда у него.

— Приезжай завтра. В полдень. Я встречу у ворот виноградников. Я покажу тебе, кто я на самом деле.

Она не должна была соглашаться. Прокурор не ездит к подозреваемому в уединённое поместье. Но… она поехала. Потому что в его голосе не было угрозы. Было лишь приглашение.

Ворота «Tenuta della Rosa» были открыты. На столбах выкованный герб: роза с лозой винограда вместо стебля. За ними бескрайние ряды лоз, уходящие к горизонту, где солнце сливалось с землёй в золотистую дымку.

Лука ждал у старого каменного амбара. Без пиджака. В простых брюках и рубашке, заправленной небрежно. На руках виднелись следы земли. Он только что обрезал лозы.

— Ты приехала, — сказал он, не скрывая облегчения.

— Я не верю в совпадения. Но верю в доказательства. Покажи мне свои.

Он кивнул. Повёл её по тропинке между рядами Неро д'Аволы.

— Этот виноград мой дед посадил в 1952 году. После войны. Он говорил, что если человек может вырастить вино, то он ещё не потерян. — Софи шла рядом, молча, слушая мужчину. Воздух пах землёй, солнцем и чем-то древним… терпением. — После смерти брата я хотел всё продать, — продолжал он. — Уехать. В Аргентину. Где никто не знает имени Валенте. Но отец сказал, что если ты уйдёшь, то клан поглотит тебя целиком. Останься и попробуй изменить его изнутри.

— И ты веришь, что можешь?

— Я не верю. Я просто не хочу быть таким, как дядя Карло.

Они остановились у старого колодца, обвитого плющом. Лука опустился на камень, достал из кармана фляжку с водой и предложил ей.

— Почему ты рассказал мне это? — спросила София.

— Потому что ты первая, кому я могу сказать правду… и не бояться, что она убьёт меня.

Она посмотрела на него. В его глазах была усталость, но и искренность, которую нельзя подделать.

— Мой отец тоже верил, что можно победить мафию законом, — сказала она тихо. — Он ошибался?

— Нет. Он просто опередил время. Мафия не умирает от ударов. Она умирает от света. Но свет… опасен для тех, кто его несёт.

Лука встал, подошёл к ближайшей лозе, сорвал спелую ягоду и протянул ей.

— Попробуй.

Она взяла. Положила на язык. Вкус был сладкий, с кислинкой, с горечью косточки.

— Это… жизнь, — прошептала она.

— Да. Сладкая. Горькая. Настоящая.

В этот момент их взгляды встретились и всё, что они скрывали, рухнуло.

Он не двинулся. Просто ждал. Она сделала шаг вперёд. И поцеловала его. Не страстно. Не отчаянно. Тихо. Как молитву. Его руки обвили её талию, будто боясь, что она исчезнет. Её пальцы коснулись его шрама розы на запястье.

— Ты знаешь, кто убил моего отца? — спросила она, не отрываясь от его губ.

— Я знаю, кто приказал. Но не по моей воле. И не от имени клана, — прошептал он на грани слышимости.

— Кто?

— Скоро. Не здесь и не сейчас.

Он отстранился, но не отпустил её.

— Останься на ночь. В доме для гостей. Никто не знает, что ты здесь. Даже мои люди.

Она колебалась. Это было безумие. Но в этом безумии единственная искра честности за последние месяцы.

— Хорошо.

Дом для гостей стоял на холме, с видом на море. Простой, белый, с террасой и глиняными горшками, полными белых роз.

Вечером они сидели на террасе, пили вино из бочки молодое, терпкое, ещё не названное.

— Как ты назвал бы это вино? — спросила она.

— «Rosa Nera», — ответил он. — Чёрная роза. Потому что в ней есть тьма и свет.

— Как мы. — он улыбнулся. Впервые без тени.

Позже, когда луна поднялась над виноградниками, они вошли в дом. Не говоря ни слова. В спальне был только свет свечи и шелест простыней. Они раздевались медленно, будто раскрывали друг друга, как тайну. Когда их тела соединились, это было не страстью, а исповедью. Каждое прикосновение — признанием. Каждый вздох — прощением.

Он шептал ей на ухо сицилийские слова, которых она не понимала, но чувствовала:

— Tu sei la mia rosa…(Ты — моя роза…)

А она плакала, но не от боли, а от того, что наконец-то не одна.

Но утро встретило ее одиночеством. Луки в постели уже не было. А на подушке лежала белая роза и записка:

«Прости, что не могу быть тем, кем ты хочешь меня видеть. Но спасибо, что позволила мне быть собой… хотя бы на одну ночь»

Она вышла на террасу. Лука стоял в виноградниках, спиной к дому, глядя на восход. София не подошла. Просто смотрела, потому что знала: эта ночь изменила всё. И теперь у неё есть выбор: разрушить его или спасти. Но чтобы спасти, нужно знать правду. А правда… правда всегда стоит крови.