Ночь перед решением была безлунной.

Палермо спал под покровом тумана, но в доме Софии горел свет до рассвета. Она перебирала бумаги, слушала запись Дона Карло, перечитывала отцовские заметки.

«Правда не в доказательствах. Она в тех, кто готов за неё умереть», — написал он в последнем дневнике.

Она не знала, что через три часа ей придётся выбрать: справедливость… или человека.

Лука не спал всю ночь. Сидел в кабинете палаццо, глядя на портрет брата Энцо в белом костюме, с бокалом вина в руке, с улыбкой, которой больше не будет в этом мире.

На столе был пистолет «Беретта 92». Рядом леэали ключи от чёрного «Альфа Ромео». И записка, которую он переписывал десять раз, пока слова не стали достаточно твёрдыми, чтобы не дрожать:

«Если ты читаешь это я уже мёртв или предатель. Но знай: я выбрал тебя. Не клан. Не долг. Тебя».

Он знал: если он не «устранит» Софию, это сделают другие. И сделают медленно. С болью. С унижением. А если он выполнит приказ… он потеряет последнее, что ещё связывало его с человечностью.

Оставался третий путь. Фальшивка.

Он позвонил двум своим людям, тем, кто служил ещё брату.

— Нужны форма, значки, машина с мигалкой. И тишина. Если кто-то проговорится вы оба исчезнете раньше меня.

В 23:47 у дома Софии остановилась полицейская «Фиат Пандо». Двое «офицеров» вышли и постучали в дверь.

— Донна Марини? Вы арестованы по подозрению в передаче государственной тайны и сотрудничестве с организованной преступностью.

София открыла дверь в пальто и с сумкой в руке, будто ждала их.

— У вас есть ордер?

— При нас, — ответил один из них, не глядя в глаза.

Голос его слегка дрожал. Он был из людей Луки. Она не сопротивлялась. Села на заднее сиденье. Машина тронулась. Через три квартала дверь с правой стороны открылась. Там стоял Лука.

— Выходи, — сказал он коротко.

Она вышла. Ветер с моря трепал её волосы.

— Это ловушка?

— Нет. Это побег.

Он втолкнул её в чёрный «Альфа Ромео», припаркованный в тени церкви Санта-Катерина.

— Слушай внимательно. Поезд в Рим отправляется в 00:38 с Центрального вокзала. Билет лежит в бардачке. Новое имя на карточке в конверте. Ты будешь «Элена Россетти», сотрудница Минюста. Никто не проверит.

— А ты? — спросила она, сжимая его руку.

— Я останусь. Чтобы увести их взгляд от тебя. — он посмотрел ей в глаза. Впервые без маски. Без дона. Без лжи. — Если ты останешься здесь, тебя убьют. Не сегодня. Не завтра. Но убьют. А я… не переживу этого.

— Почему ты делаешь это? — прошептала она. — Ты мог бы просто выполнить приказ. Стать настоящим доном.

Он усмехнулся… горько, без радости.

— Настоящий дон не тот, кто берёт власть. А тот, кто жертвует ею ради того, кто прав.

Он коснулся её щеки. Пальцы дрожали.

— Твой отец говорил правду. В этом мире это редкость. — последовала пауза. — Я хочу, чтобы кто-то ещё мог говорить её… после меня.

Издалека донёсся вой сирены. Не полиции. Клановой тревоги.

— Иди, — сказал он, выталкивая её из машины у подъезда к железнодорожной станции. — И не оглядывайся.

— А если я вернусь?

— Тогда я не смогу тебя защитить. Ни от них. Ни от себя.

Она побежала. У входа на перрон оглянулась. Он стоял в тени, как призрак. Поднял руку, но не в прощании, а в клятве.

Поезд уходил. Она села в последний вагон, прижимая к груди конверт с новым именем. Внутри, под карточкой, лежала белая роза, свежая, будто только что сорванная.

И записка:

«Беги. Забудь меня. Иначе я не смогу тебя защитить»

За окном Палермо исчезал в дымке, а в её глазах стояли не слёзы, а огонь.