Он постучал в дверь гостиницы «Ла Конкордия» в два часа ночи. Три коротких удара были как условный сигнал. Не громко. Не робко. Просто… точно.

София уже ждала. Сидела на краю кровати, держа в руках пистолет «Беретта 84», который отец подарил ей на восемнадцатилетие с надписью: «Правда требует защиты».

Она подошла к двери, прижавшись спиной к стене.

— Кто? — спросила она, хотя знала ответ.

— Тот, кого ты хочешь убить, — ответил голос за дверью. — Открой. Я без оружия. Без охраны. Без лжи.

Она посмотрела в глазок. Лука стоял в потрёпанном чёрном пиджаке, без галстука. На щеке виднелся свежий порез, будто его ударили кольцом. Волосы мокрые от дождя. Глаза были пустые, как колодцы без дна.

Софи открыла и он вошёл, не сказав ни слова. Вода стекала с него на выцветший ковёр, оставляя на нем тёмные пятна, похожие на кровавые отпечатки.

София не опустила пистолет.

— Если ты лжёшь, я выстрелю, — сказала она. Голос дрожал не от страха, а от ярости, сдерживаемой годами.

— Выстрели, — ответил он, садясь на край кровати. — Я подписал приговор твоему отцу. Даже если не держал пистолет. Даже если не отдавал приказ. Я молчал. А молчание… это соучастие.

Он опустил голову. На запястье ее взгляд упал на шрам в форме розы, бледный в свете настольной лампы. София вспомнила: он сказал, что получил его в детстве, когда уронил лампу в библиотеке палаццо.

«Отец сказал, что теперь я ношу клеймо семьи на коже», — тогда улыбнулся он.

Теперь он не улыбался.

— Расскажи, — сказала она. — И если хоть одно слово окажется ложью… я не стану ждать суда.

Он глубоко вздохнул. Как человек, вырывающий из себя гнилой корень.

— Мой брат, был доном два года. Он хотел уйти от наркотиков. Говорил: «Мафия должна стать легендой, а не болезнью». Он начал переговоры с Евросоюзом, чтобы легализовать винодельни, открыть фонды, инвестировать в университеты. Хотел, чтобы наши дети не знали, что такое «омертà» — голос Луки стал тише, он говорил почти шёпотом. — Дон Карло ненавидел это. Для него реформа была предательством крови. Он устроил убийство твоего отца, чтобы спровоцировать ответную волну репрессий. Чтобы показать Совету: «Вот что бывает, когда мы становимся мягкими».

Он замолчал. Сжал кулаки.

— Энцо узнал правду за день до своей смерти. Его «несчастный случай» на трассе под Агрдженто… не был несчастным.

София не шевелилась. Но пистолет чуть опустился.

— А подпись? — спросила она. — Под приказом?

— Подделана. Я видел оригинал только сегодня утром. Дядя знал, что ты найдёшь архив Белли. Он хотел, чтобы ты увидела моё имя. Чтобы ты уничтожила меня изнутри. Чтобы я убил тебя сам или сошёл с ума от вины. — мужчина поднял глаза. В них не было мольбы. Только боль. Глубокая, древняя, как Сицилия. — Я не приказывал убивать твоего отца. Но я принял титул дона. Я надел кольцо. Я сидел за тем же столом, за которым сидел убийца. И за это… я ненавижу себя больше, чем ты когда-либо сможешь.

София опустила пистолет. Слёзы катились по щекам, но не от жалости, а от разрыва между долгом и сердцем. Она вспомнила их ночь на Амальфи: как он целовал её шею, шепча что-то на сицилийском. Она тогда не поняла. Теперь знала: это было «Perdunami» — «Прости меня».

— Почему ты не сказал раньше? — прошептала она.

— Потому что если бы я сказал… ты бы не поверила. А если бы поверила… тебя бы убили. Дядя следит за каждым твоим шагом. Даже сейчас. — Он встал, подошёл к окну. За шторой была тьма и дождь. — Я не герой, София. Я трус. Но сегодня я выбрал: лучше быть мёртвым, чем молчать.

Она подошла к нему. Остановилась в шаге.

— Докажи.

Он достал из внутреннего кармана маленький цифровой диктофон. Нажал кнопку. Из динамика раздался голос Дона Карло, холодный, как мрамор:

«Судья Марини угроза. Убери его до конца месяца. И пусть его дочь уедет. Живой. Пока она не знает правды».

Запись закончилась. Наступила тишина. София закрыла глаза. В голове царил хаос. Сердце разрывалось между ненавистью и надеждой.

— Это не всё, — сказал Лука. — У меня есть банковские выписки. Переводы на счёт киллера. Три дня до убийства. С личного счёта дяди. — Он поднял взгляд и посмотрел на неё. — Я отдам тебе всё. Но знай: если ты пойдёшь с этим в суд… они убьют нас обоих. И сотрут правду, как пыль с мрамора.

Она молчала долго. Потом положила пистолет на стол.

— Я не знаю, кто ты, Лука. — он кивнул, словно соглашаясь с ней. — Но я знаю, кем ты мог бы быть, — добавила она тихо.

Он не ответил. Просто взял её руку и прижал к своему шраму, к той самой розе на запястье. Кожа была тёплой. Живой. За окном дождь начал стихать. Но тишина в комнате была громче любого выстрела.