Рахман — а это было лишь одно из его многочисленных вымышленных имен — родился в маленькой деревушке в самой глубине страны, а вовсе не в Чамчамале, как значилось в его досье. Нет, Рахман происходил из глухого местечка в центральной части Ирака, где до самого горизонта простирались поросшие кустарником степи, разведение коз и земледелие служили единственным источником дохода, а люди были настолько простодушны, что и помыслить не могли о другой жизни.

Там он и вырос, окруженный безграничной любовью родителей. Для Рахмана ничего не жалели, и отец с матерью каждый день молили Аллаха о том, чтобы судьба их сына затмила судьбы всех остальных. Они обожали его, гордились им, во всем себе отказывали и в конце концов отправили учиться в военное училище в надежде, что Саддам Хусейн и его верные соратники однажды заметят этого статного, сильного и целеустремленного юношу. Так оно впоследствии и вышло.

Рахмана без конца испытывали, взвешивали и оценивали, и каждый раз он оказывался на высоте. На его свадьбу приехали многие офицеры, обучавшие его в училище, и кузина Рахмана, юная пастушка, ставшая его первой женой, отродясь не видела столько орденов и медалей. В ее глазах светилось восхищение и гордость, и счастье улыбалось ей.

Впрочем, мужа она с тех пор видела редко.

Рахман учился, подчинялся приказам и всегда оказывался там, где мог принести наибольшую пользу. Голова у него соображала неплохо, по крайней мере, к языкам он был способен, схватывал информацию на лету и умел систематизировать материалы, хотя сам не всегда до конца понимал их суть — о чем никто, впрочем, не догадывался. Начальство было им столь довольно, что его перевели в спецслужбы, что в определенной степени расширило его кругозор.

Одной из его специализаций стало биологическое оружие.

Сибирская язва — инфекционное заболевание, поражающее кожу, легкие и кишечник и вызывающее резкое увеличение селезенки. Заражаются ею преимущественно травоядные животные через корм, и болезнь считается смертельно опасной, хотя при своевременном вмешательстве поддается лечению антибиотиками и сывороткой.

Еще во время Второй мировой войны англичане поняли, что сибирская язва может стать эффективным оружием, и необитаемый остров Грюинард у северо-западного побережья Шотландии вскоре стал полигоном для сорока трех испытаний. К счастью, никто так и не рискнул взять на себя ответственность за боевое применение смертоносных бактерий, способных за сущие гроши опустошить квадратный километр территории. Спустя сорок лет после экспериментов споры сибирской язвы все еще обнаруживались на пустошах Грюинарда, и остров пришлось обильно заливать дезинфицирующим соляным раствором, прежде чем туда снова разрешили завезти овец.

Эта история впервые приоткрыла для Рахмана завесу над завораживающей разрушительной силой бактериологического и химического оружия, хотя само по себе это изобретение было отнюдь не новым. Еще много веков назад практиковалось ведение бактериологической войны, когда в осажденные города забрасывали трупы умерших, к примеру, от оспы, предоставляя болезни довершить дело. Если бы индейцы знали подобные исторические примеры, они ни за что не приняли бы красивые одеяла, которые им так щедро дарили англичане. Одеяла были заражены оспой, что привело к колоссальной смертности.

Рахман поражался тому, как просто все устроено, и, несмотря на ограниченность своего ума, увлеченно изучал пределы выносливости человеческого организма. Это вылилось в пытки, убийства, частые поездки на рефрижераторах, усыпление жертв рогипнолом, выжигание роговицы дихлордиметилсульфидом[59] и эксперименты с бактерией clostridium perfringens, которая вызывала газовую гангрену тканей и практически не поддавалась лечению иначе как ампутацией[60].

Так потихоньку все и шло, пока Мухабарат — иракская служба внутренней безопасности — не перевела Рахмана в центральный аппарат, поручив ему применить свои специфические знания на благо государства.

Однако смерть утомляет, и через несколько лет, хочет он того или нет, Рахману все это опротивело. В одночасье он с благословения начальства удалился в отпуск в родную деревню, пока коллеги в управлении решали, какую новую задачу ему поручить. Он ласкал жену, которая снова забеременела, играл с детьми и крыл крышу дома жестью. Его постоянно одолевали сомнения насчет будущего. Он не знал покоя.

Судьба, а если угодно — удача, распорядилась так, что Рахмана перевели в тюрьму 7-го управления на 52-й улице, известную в обиходе как «Аль-Хаакимия». Спустя пару месяцев службы там случилось следующее: один из его подопытных, которого он в виде исключения сам поднял из второго подвального яруса, заверещал, что выдаст всех участников заговора против Саддама Хусейна, если Рахман сохранит ему жизнь.

Рахман выжал из бедолаги все до капли, безжалостно прикончил его, а затем позаботился о том, чтобы восемь главарей заговора были арестованы и показательно казнены.

Награда последовала незамедлительно, и Рахман ухватился за этот шанс. Его желание служить за границей было исполнено: он получил звание капитана, собственное жилье, а также прошел языковую и культурную подготовку, которая постепенно открыла ему глаза на остальной мир.

Теперь он твердо знал, что Ирак — далеко не единственный, кто прибегает к грязным методам. Список сомнительных военных операций и беспринципных спецслужб был бесконечен, причем американское ЦРУ со своими изощренными методами и сомнительными целями, среди которых нередко оказывались главы государств, заставляло всех остальных выглядеть жалкими дилетантами.

Так, в 1960 году агенты ЦРУ пытались заразить смертоносными бактериями зубную щетку Патриса Лумумбы, первого законно избранного премьер-министра независимого Конго, и примерно в то же время отправили отравленный носовой платок с монограммой генералу Абдель Кариму Касему, тогдашнему лидеру Ирака. Подобных случаев было множество, но покушения удавались крайне редко. Чжоу Эньлай, Сианук, Хосе Фигерес из Коста-Рики, Папа Док, Фидель Кастро, Шарль де Голль, Че Гевара — все они стояли на пути заговоров ЦРУ, и все попытки провалились. Лишь со смертью Сальвадора Альенде американцы нащупали формулу, которая почти никогда не давала сбоев — организацию локального переворота, и многие страны, включая Ирак, постоянно находились под прицелом этой деятельности.

В целом американская методика сводилась к инфильтрации, подрывной деятельности, превентивной слежке АНБ[61] и шифрованию, тогда как старые добрые силовые методы оставлялись более прямолинейным спецслужбам и полуприватным милитаристским организациям. Иракцы учились у всех подряд, и Рахман — не в последнюю очередь. В его лице мир получил высококлассного и эффективного убийцу.

Сначала его направили в Стамбул, где он безупречно справлялся со своими обязанностями, формируя законспирированные автономные ячейки, а затем выполнял схожие задачи в Австрии и Швеции.

За долгие годы добровольного изгнания он научился ценить блага и удовольствия Запада. Будь его воля, он бы никогда не вернулся в Ирак, где никто не мог чувствовать себя в безопасности, а нищета и инфляция достигли таких масштабов, что месячной зарплаты едва хватало на один обед. Школьники были вынуждены проводить каникулы в военных лагерях, и половина из них осенью не возвращалась за парты. Все больше детей оказывались втянуты в проституцию, продавалось и покупалось абсолютно всё. Жители доносили друг на друга, и каждый, кто мог себе позволить, ходил с оружием. Таковы были реалии.

Если смотреть на вещи трезво, международная блокада Ирака несла за это лишь малую долю ответственности, тогда как львиная доля вины лежала на жестокости и беспредельном цинизме Саддама Хусейна. Но Рахман душил в зародыше любые мысли о брезгливости и беспрекословно исполнял приказы своего руководства. Только это избавляло его от необходимости возвращаться на родину.

В начале 1990 года один из агентов Рахмана перехватил сведения, которые показались весьма многообещающими.

Рахман уже три года безбедно жил в Австрии в собственном таунхаусе с новой женой, которая ждала ребенка, когда один из его палестинских контактов в Израиле сообщил, что израильтяне используют аэропорт Схипхол под Амстердамом для транзитной посадки особых грузовых самолетов авиакомпании «Эль-Аль». Самолеты перевозили грузы спецназначения, прибрать к рукам которые очень хотели как иракцы, так и другие его ближневосточные партнеры.

Эта информация и привела его в Нидерланды. И хотя после многомесячной слежки Рахман так и не выполнил задание, ему разрешили остаться в Бенелюксе, чья знаменитая либеральность часто привлекала противников режима Саддама Хусейна.

Теперь он жил в южном пригороде Амстердама, работая на вольных хлебах со многими ближневосточными клиентами. У него в подчинении было пять человек, не имевших никакого отношения к официальному посольству, симпатичная голландская жена и новорожденный ребенок, и все это его вполне устраивало. Голландия была свободной и тихой страной, ради которой стоило тайно сбежать из Вены от прежней семьи — точно так же, как до этого он бросал свои иракские, турецкие и шведские семьи.

Он вознамерился обосноваться в Голландии насовсем, и не прошло и полугода, как он уже сносно изъяснялся по-голландски — во всяком случае, гораздо лучше, чем в свое время по-немецки в Вене, по-шведски в Стокгольме или по-турецки в Стамбуле.

Жена влюбилась в его суровую внешность и ловкие руки. Она любила его и во всем ему угождала. Она была независимой женщиной, рядом с которой он порой чувствовал себя обычным человеком. Он души не чаял в сыне и жил как добропорядочный голландец.

Рахман был образцом в своем деле. Он действовал быстро, вел безупречную двойную жизнь и никогда ни перед чем не колебался. По крайней мере, именно такое впечатление он производил на своих связных.

Его поношенная и безвкусная рабочая одежда служила лишь маскировкой, благодаря которой в глазах большинства европейцев он сливался с толпой прочих выходцев с Ближнего Востока — они ведь и китайца от японца отличить не могут. Но у себя дома Рахман одевался со вкусом, был обходителен, и все соседи по улице, включая собственную жену, знали его исключительно как приятного и успешного предпринимателя, торгующего тканями и благовониями из Персии.

Лишь однажды он едва не погорел. Какой-то чиновник в ресторане обратился к нему так, что его истинное лицо чуть не раскрылось. Больше этот идиот глупостей не делал, а Рахман благополучно переждал бурю, укрепил доверие жены и продолжил заниматься своими делами.

Все шло своим чередом, пока от де Виреса не исходила эта дурацкая, безумная затея с саботажем компании «Кью-Петрол». Мало того что идея была глупой, так еще и хлопот с ней не оберешься. Слишком много неизвестных и чересчур много усилий ради сомнительного результата, даже если бы все прошло без сучка и задоринки — чего никогда не случалось, стоило посторонним влезть в его дела.

«Я и мой брат против кузена, я и кузен против соседа, я и сосед против всего мира». Таков был кодекс Рахмана, и человеку вроде Марка Франкена де Виреса в нем места не находилось. Рахман ненавидел де Виреса еще до того, как они начали плотно сотрудничать. И дело было даже не в том, что де Вирес оказывал разным правительствам теневые услуги в обмен на контракты на поставку сырья — большинство мерзавцев, с которыми имел дело Рахман, поступали так же. Его бесило то, насколько бестолковыми были идеи де Виреса; сам Рахман ни за что не стал бы претворять их в жизнь. Наказание за провал в их кругах было слишком суровым.

Для Рахмана де Вирес был тараканом, паразитом без убеждений, никчемным побочным продуктом низшей касты человечества. Как только эта дурацкая работа завершится, он позаботится о том, чтобы де Вирес больше никогда не вставал у него на пути.

А пока приходилось играть по правилам.

А началось все с того, что франко-бельгийский бизнесмен Констанд де Вере был пойман на севере Ирака как бездомный пес вместе с прочими прихвостнями ЦРУ. И вместо того чтобы пустить бедолаге пулю в затылок, Истихбарат — иракская военная разведка — вышла на его нечистоплотного братца, Марка де Виреса, и потребовала от него услугу в обмен на жизнь брата. Задачу, которую до этого не смогли решить куда более компетентные люди, включая самого Рахмана.

Марк де Вирес сразу оценил свои скромные возможности и выдвинул встречное предложение — настолько безумное и амбициозное, что люди Саддама согласились.

План состоял в том, что иракские спецслужбы окажут поддержку в организованном Марком де Виресом масштабном уничтожении конкурирующей компании, а взамен отпустят его брата. Это был план де Виреса, и Багдад, разумеется, клюнул. Это было вполне в их духе.

И стоит ли удивляться, что дело уже застопорилось? Де Вирес применил таллий против Рина тен Хагена и перепугал его до полусмерти, так что теперь никто не знал, где тот скрывается. А ради чего? Было бы куда надежнее и эффективнее просто заплатить этому Рину тен Хагену, причем заплатить щедро! Травить человека таллием без разбора было верхом глупости. Именно поэтому Рахман и забрал пузырек из ящика стола Марка де Виреса. Примеров неудачного использования таллия хватало. Разве обычная пуля не остановила бы со стопроцентной гарантией шведа Рольфа Экеуса, главу инспекторов ООН по вооружениям в Ираке, когда Саддам приказал отравить его таллием той же весной? Ведь шансов было предостаточно, можно было легко найти козла отпущения и пристрелить шведа до того, как кто-то успеет что-то понять. И все было бы кончено. Поднялся бы шум, конечно, но не такой скандал, как после того, как люди из ИНК предупредили Экеуса о попытке иракских спецслужб отравить его.

Ошибка за ошибкой.

А теперь де Вирес нанял непредсказуемого Петера де Бура для выполнения плана с «Кью-Петрол», не имеям понятия, выйдет ли из этого толк. Хуже того, этот дурак взял на работу девчонку, чьих документов даже не удосужился проверить, и она залезла в его самые секретные файлы.

Рахман покачал головой. Может, все-таки стоит пустить таллий в ход? Лично он бы с удовольствием угостил им каждого из них.

Накануне один из подручных Рахмана, Аайед — умом не блистал, но дело свое знал и приказы выполнял беспрекословно, — позвонил и сообщил, что Никки Ландсаат у него в руках. Они находились в телефонной будке, и он спрашивал, что с ней делать дальше: отпустить, припугнув, или доставить в офис «М-Консалт».

Рахман не колебался ни секунды. — Убей ее, — приказал он. — Изнасилуй и убей. Сделай так, чтобы все выглядело как убийство на сексуальной почве, и смотри не оставь следов.

Спустя час Аайед перезвонил: дело было сделано. Он свернул ей шею и замотал будку скотчем. Свидетелей не было.

После этого Рахман сообщил о случившемся де Виресу. Тому новость явно не понравилась, однако никаких комментариев не последовало. Да и с чего бы? Его лично это никак не задевало, если не считать внезапно возникшей проблемы с поиском новой няни.

Уверенный, что с Никки Ландсаат все решено, Рахман отправился домой, провел ночь с женой, крепко проспал всю ночь, утром поцеловал на прощание сына в детском саду и насладился прекрасной солнечной погодой по дороге в «Медитеррейниан Консалт».

Только когда де Вирес вызвал его к себе в кабинет и выразил недоумение по поводу того, что в газетах нет ни слова о мертвой девушке в телефонной будке, Рахман почувствовал опасность, которая могла изменить всю его жизнь.

— Наверное, ее еще просто не нашли, — сказал он.

Де Вирес был вне себя от ярости. — Тебе следовало забрать ее в свой чертов рефрижератор еще вчера вечером, Рахман, тогда мы были бы спокойны.

Рахман кивнул. Приходилось признать, что дело было улажено далеко не лучшим образом. Ни эта его часть, ни история с Рином тен Хагеном, который с понедельника не появлялся дома.

Нет, все было сделано скверно. Им следовало либо подкупить Рина тен Хагена, либо прикончить его сразу после того, как он завербовал Петера де Бура. Это бы заставило де Бура призадуматься.

Да, на сей раз Марк де Вирес был прав. Девочку нужно было забрать под покровом темноты. Так было бы куда лучше.

Тогда он позвонил Аайеду и велел ему через двадцать минут явиться в «Медитеррейниан Консалт».

— Ты проверил ее пульс после всего? — спросил он, и Аайед насупил сросшиеся брови. — Проверил или нет? Отвечай!

— Она была мертва. В шее что-то хрустнуло, и она повалилась вперед.

Пальто Аайеда сползло с плеча, когда Рахман ударил его по лицу. Тот потер щеку, но промолчал. Так было лучше для него же.

— Отдай мне вещи, которые ты у нее забрал.

Аайед пожал плечами и не успел увернуться от следующего удара.

— Отдавай, я сказал!

Он полез в карман пальто и протянул Рахману кошелек. — Там ничего не было, только какие-то чеки!

Рахман изучил кошелек. Маленький, коричневый, без отделений для кредитных карт — простецкий старый кошелек, который ничего не говорил о своей владелице. И правда: ни карточки медицинского страхования, ни водительских прав, ни банковских карт, ни чего-либо еще, что позволяло бы установить личность и адрес хозяйки. Единственное, что могло хоть как-то помочь, лежало в самом дальнем отделении. Сначала старый чек из пекарни под названием «Люкс Баккери Йог. П...» и еще что-то неразборчивое, как и сам адрес. Было видно лишь, что она покупала хлеб. Кроме того, там нашлись еще два чека. Один — из универмага «Де Бейенкорф» на покупку брючного костюма, рубашки и блузки на общую сумму 350 гульденов от того же понедельника. Второй чек — квитанция банкомата «АБН-АМРО» на Даме на снятие 2000 гульденов, датированная тем же числом.

Рахман медленно повернулся к Аайеду. — И где же остальные деньги, Аайед?

Густые брови Аайеда взлетели вверх, и он машинально пожал плечами.

Рахману было невероятно трудно расслышать, что говорил ему офицер связи, которому он докладывал последние два года, из-за отвратительного качества телефонного соединения с Багдадом. Однако Рахман все же понял, что офицер проявляет терпение, хотя и не слишком сговорчив.

Дело «Кью-Петрол» нельзя было останавливать. На самом деле на довольно высоком уровне в руководстве ждали оставшуюся часть отчета, так что если дело заходило в тупик, ему следовало немедленно вернуть его в прежнее русло. И нет, они не могли позволить ему ликвидировать ни Аайеда, ни Марка де Виреса до завершения дел с «Кью-Петрол» и катастрофой в Бейлмермере. Лишь когда все останется позади и благополучно разрешится, он сможет поступить с ними так, как ему заблагорассудится.

— А как быть с Хелен Беек?

— Мы ждем ее на прием в Багдаде завтра. Многие будут рады снова увидеть ее в наших рядах.

Рахман заглянул в свою записную книжку. — Сегодня вечером есть рейс, КЛМ 425, в Оман. Он приземляется завтра утром в двадцать минут седьмого по местному времени, так что о дальнейшем ее перемещении оттуда вам придется позаботиться самим.

Рахман еще мгновение подержал трубку в руке, прежде чем положить ее, а затем прошел несколько сотен метров до подземной парковки АНВБ на Принс Хендриккаде, где в темном углу стоял списанный рефрижератор кейтеринговой службы Антона Борста Кипа.

Ему предстояло забрать тело из телефонной будки и доставить его по назначению.