После ночного разгула все обитатели подъезда лежали пластом, словно выжженные пепелища. Улица была усыпана следами ночных подвигов: бумажки, презервативы, осколки стекла.

Стояла суббота.

Если пройтись дальше по городу, в магазинах «Эда» женщины покупали сухое желе для десертов и панированных цыплят, пока их мужья растекались в дубовых креслах перед телевизорами в ожидании футбола.

Пиво «Гролш» уже остывало в холодильнике.

Каждый основательно готовился к субботним ритуалам — кто как умел.

Никки сидела перед работающим на полную мощность телевизором и невидящим взором смотрела на экран. Секс-скандалы в штабе Доула, бывшие вчера главной новостью, уступили место сообщениям о многочисленных американских консульствах, которые брали штурмом искавшие убежища курды. Новости шли непрерывным потоком, сменяя одна другую, и диктору приходилось то и дело перескакивать с темы на тему. Считалось, что в зоне боевых действий вокруг Сулеймании и Арбиля сейчас оказались в ловушке более двухсот иракских агентов ЦРУ. Недавно скончавшийся актер прощался с миром. Никки воспринимала лишь половину из этого.

Прошло уже два дня с тех пор, как Диди пообещал отыскать Милле, и за это время не осталось ни одного закоулка в районе, куда бы она ни заглянула.

Но новостей по-прежнему не было.

Она осталась без работы. Из головы не шел Петер де Бур. Тело ныло от желания.

Она выключила телевизор и приготовилась уже третий день подряд прочесывать квартал. Оставаться в квартире не имело смысла, от нее веяло лишь унынием.

У подъезда она столкнулась со своим братом. Он был бледен как смерть. Потертая до блеска кожаная куртка, висевшая на его плечах, больше не вызывала зависти.

Она попятилась назад, в дверной проем. Закричи она во весь голос — ее услышал бы весь подъезд, включая Диди, сколько бы чиллумов тот ни выкурил.

— Спокойно! — Хенк примиряюще поднял руки.

Никки знала этот взгляд. Мерзкий и просящий одновременно, он всегда означал одно — деньги. И это ей сейчас было на руку. — Услуга за услугу, — сказала она, не дожидаясь его просьбы.

— Я знаю, где Милле! — Он небрежно провел рукой по лбу, сутулясь.

В голову ударил адреналин. — Сколько? — спросила она, взглянув на него так, чтобы умерить его аппетиты.

— Четыреста!

Она полезла в карман и сунула ему одну бумажку прямо в ладонь. — Получишь сто, не больше. А теперь говори!

Хенк презрительно оскалился, но купюру все же зажал в кулаке. — Грязная свинья! Мерзкая тварь! Проваливай уже отсюда быстрее, чтобы нам не пришлось спать на улице! Думаешь, можешь купить меня за жалкую сотню? А ну дай еще!

— Где она? Говори живее!

— Спроси у Диди, где околачивается Франк, тогда и узнаешь. — Он плюнул на порог прямо между ее туфель и побрел наискосок через улицу. На ходу он пнул пристегнутый на замок велосипед так, что тот повалился на тротуар. — И никто не скажет, что ты узнала это от меня! — крикнул он и скрылся за углом, торопясь поскорее спустить раздобытые деньги.

Постель Диди была пуста. Рядом стояла его мать — от нее разило перегаром, обвисшая грудь колыхалась под одеждой. Она бушевала, выкрикивая одно ругательство за другим. Никки улавливала общий смысл, но мало что понимала из ее слов.

Похоже, Диди этой ночью дома не появлялся.

— Ты знаешь, где Франк? — спросила она мальчугана, чья голова высунулась из-за простыни, разделявшей комнату. Мальчик был на редкость грязным: в одной и той же майке и днем и ночью, с колтунами в волосах. Никки достала из кармана пять гульденов. — Знаешь?

Женщина влепила сыну подзатыльник, когда тот потянулся к наживке, и сама выхватила монету. — Пять гульденов! — издевательски фыркнула она. Тем не менее Никки получила адрес. Настоящая конура.

Так Никки и застала свою младшую сестру на месте преступления.

Милле валялась на кровати, повидавшей за эту ночь немало тел. Вокруг были раскиданы попперсы, какая-то безрецептурная дурь и куча аптечных пузырьков, содержимого которых хватило бы, чтобы свалить быка. Без сознания, скрюченная, словно брошенная кукла, она лежала при полном боевом раскрасе, с полуобнаженной грудью под прозрачной ночной сорочкой и раскинутыми бедрами — готовая принять любого, кто согласен заплатить.

Никки принялась трясти ее.

— Потише! — прошептала потрёпанная жизнью женщина, которая впустила ее. На ее лице читались тревога и страх. — Ты разбудишь Франка!

Она указала за спину, на соседнюю комнату, откуда доносился раскатистый храп здоровенного мужчины.

— Я убью его! — закричала Никки. Услышав это, бабенка сорвала легкое летнее пальто Милле со спинки стула и выскочила на лестничную площадку, накинув пальто на плечи.

Ее и след простыл, когда в дверях появился Франк и злобно уставился на Никки. Его дреды примялись и съехали набок после прерванного сна, в уголках рта засохла слюна, и вообще он выглядел на несколько лет старше, чем пару недель назад.

— Какого дьявола ты тут забыла? — прохрипел он спросонья.

Никки указала на младшую сестру. — Ты лучше скажи, что она здесь делает? Она несовершеннолетняя, кусок дерьма, но ты ведь об этом знаешь! — Никки сгребла вещи Милле и запихнула их в свою сумку, прекрасно понимая, как рискует.

Дверь в подъезд все еще была приоткрыта. Ей хватило бы пары шагов, чтобы выбежать.

Франк злобно зарычал, когда она снова попыталась растолкать обмякшее тело Милле.

— Ты что там делаешь, Франк? Вернись в постель, — раздался тонкий, тягучий голос из спальни.

Никки так и подпрыгнула. Она проскочила мимо Франка, чьи глаза — сонно, но с едва заметным привкусом сладкого триумфа — следили за ней не поворачивая головы.

В темной комнате воняло спиртным и потом. Жалюзи висели криво и пожелтели. Полосы света падали на кровать, расчерчивая женское лицо серыми и желтыми штрихами. Глаза смотрели растерянно, рот был полуоткрыт.

— Никки? — нерешительно произнесла она. Это была Беа.

— Может, сбросишь шмотки и залезешь к нам под одеяло? Вот и вся семейка будет в сборе. Как тебе идейка? — смех Франка за ее спиной звучал так же приятно, как кислая отрыжка.

Никки прищурилась, пытаясь сообразить, что делать дальше. Ей было не по себе.

Тем временем Беа пришла в себя и попятилась к изголовью кровати, натянув одеяло до подбородка. — Выставь ее, Франк! — прошипела она.

Чернокожий рванулся вперед и зажал Никки в тиски одной рукой так крепко, что она едва могла вздохнуть. Швырнув ее на кровать, он ударил ее головой о стену, так что в глазах у нее потемнело.

— Ты что творишь, придурок? Выкинь ее! — Беа принялась осыпать их обоих ударами, но Франк этого почти не замечал. Он с силой стягивал с Никки брюки, пока она отбивалась изо всех сил и пыталась защититься от ударов сестры.

Его руки были везде. В ее паху. Грубые ладони шарили по ногам. Он яростно рвал на ней блузку. Она сопротивлялась и била в ответ. Вцепилась сестре в волосы. На самые грязные ругательства отвечала еще более грязными.

Внезапная мертвая хватка на горле заставила ее замереть. Огромные, грубые ладони Франка сдавили шею с безжалостной силой. От удушья ее тут же вывернуло наизнанку, но выплюнуть было нечего. Через несколько секунд показалось, что сердце сейчас разорвется. Беа кричала, чтобы он прекратил, и осыпала его плечи и голову бесполезными ударами.

Но Франк не собирался останавливаться.

Никки почувствовала, как задрожали ее ноги, а затем судорожно задергались. Она начала брыкаться — судорожные, рефлекторные пинки по воздуху, попытки ухватиться за его большие пальцы. В голове взрывалась темнота. Легкие метались в грудной клетке, тщетно пытаясь глотнуть воздуха. Над ней горели яростные, похотливые глаза. Она вдруг поняла, что это последнее, что она увидит в жизни.

И тут произошло нечто странное. Посреди конвульсий ею овладела необъяснимая и, по сути, совсем не трагическая тоска оттого, что все вот-вот закончится, и она затихла. Перед глазами возникла порхающая бабочка и улыбающийся Петер де Бур, манящий ее к себе. Свет становился ярче, приближался, и комната вокруг начала растворяться.

В ту самую секунду, когда последние искорки жизни готовы были угаснуть, пришло спасение. Раздался глухой удар, заставивший ее широко распахнуть глаза. Франк разжал смертельную хватку и беззвучно повалился ничком. Кислород ворвался в легкие, обжигая их, словно кислота кожу. В висках стучало так, будто голова сейчас взорвется. Беа продолжала истошно кричать, а Никки кашляла до рвоты.

— Ты в порядке? Никки, ты в порядке? — откуда-то издалека донесся ангельский голос, а чьи-то руки погладили ее по лицу и приподняли голову.

Ослепленная шоком и ужасом, она попыталась сфокусировать взгляд, но видела лишь крупные белые зубы, пляшущие канкан. Глаза, существовавшие отдельно от лица, руки, висевшие в воздухе без опоры.

Затем ладони похлопали ее по щекам, и она снова брыкнула ногами.

— Черт побери! — крикнул голос. — Да в тебе еще теплится жизнь!

Перед ней прояснилось лицо Диди, светившееся облегчением. — Все кончено, Никки! — прошептал он успокаивающе и нагнулся, чтобы столкнуть безжизненную тушу Франка на пол. — Эта бутылка… — он указал на груду осколков, усеявших одеяло. — Эта бутылка оказалась для этого мудака лишней. Надеюсь, я не проломил ему затылок.

Беа сидела голая и дрожала, ее молодое, беременное тело белело в полумраке комнаты. Никки, жадно хватая ртом воздух, посмотрела ей прямо в глаза. Сестра попыталась отвести взгляд, но сдалась. — Как ты могла, Беа? Почему ты такая? — Никки толкнула ее, но та почти не среагировала. — Ты должна заботиться о Милле, должна! Ты обязана этим маме!

Беа натянула одеяло повыше, прикрывая грудь.

Никки посмотрела на Диди. В голове проносился вихрь мыслей. — Зачем ты пришел? — спросила она.

— Младший брат сказал, что ты заходила. Я вернулся домой через пять минут после твоего ухода. — Он стиснул зубы. — Поверь мне, я не знал, что Милле здесь! Я заглядывал сюда пару раз, но заставал только эту корову.

Он грубо схватил Беа за подбородок. — Ты не видела ничего из того, что сейчас произошло, поняла? Ты упала в обморок и ничего не видела, ясно?

Беа замотала головой, насколько позволяла его хватка. Это, видимо, должно было сойти за обещание, хотя вряд ли надежное.

Когда они собрались уходить, Диди отказался тащить Милле. Слишком многие могут их заметить, объяснил он, к тому же у Франка повсюду сообщники. Не друзья — именно сообщники.

Никки кивнула. Жизнь Диди в одночасье стала куда опаснее. Возможно, его дни на Зейдейке уже были сочтены.

— Я никуда не уйду без Милле, понял? — упрямо заявила она. — Можешь не идти со мной, но какая разница? Беа все равно долго не промолчит, когда Франк прижмет ее.

Диди усмехнулся: — Тут ты ошибаешься. — Он произнес это с невиданной прежде уверенностью. Неужели в нем зрел бунт? Неужели вождь племени наконец заявлял о своих правах? Никки отогнала эту мысль. Меньше всего ей хотелось ввязываться в новые неприятности.

Поди пойми почему, но Диди передумал. Он пошел с ней и нес Милле на руках по улицам с силой, какой она в нем и не подозревала. Они шли по Герард Доустрат, где тяжелым одеялом висел запах хмеля от пивоварни «Хейнекен», и дальше, вглубь лабиринта улиц.

Прощаясь, она пообещала отплатить ему добром за то, что он сделал.

Сделав несколько звонков, Никки наконец дозвонилась до местного священника. Тот сразу извинился, что не может помочь лично — жена сейчас приболела, — но посоветовал одну семью в Мейдрехте. — Это люди, которые немного занимаются нетрадиционным лечением, чтобы свести концы с концами на своем погрязшем в долгах экологическом подсобном хозяйстве. Что-то вроде хиппи, — сказал он. — Они странные, но не настолько странно-странные, чтобы это было чересчур странно. Да и чего еще можно желать в субботу?

Он сам посмеялся над своим словесным вывертом.

Она очень долго не вешала трубку, слушая гудки, пока хозяйка дома наконец не ответила.

Да, все верно, именно у них принимали таких людей. Позаботиться о шестнадцатилетней наркоманке? Да, пожалуй, они могли бы. Но как же документы? Официальные инстанции? Разрешения? Сплошная головная боль. Все это должно было подождать до середины следующей недели.

В конце концов женщина все-таки уступила. Под будущее одобрение властей они пообещали присмотреть за Милле, пока та не придет в себя, если, конечно, у девочки есть хоть какая-то мотивация.

«Если там окажется плохо, я всегда смогу найти другое место», — подумала потом Никки.

И как легко такие мысли опровергаются действительностью, заключила она позже, когда за ветрозащитными лесополосами показалась ферма. Такси свернуло с моста, и перед ними за прямыми, как стрела, полями и дренажными каналами предстала усадьба — изящный, светлый островок покоя, тепла и надежды.

Семья — пожилые супруги и их взрослая дочь, все в весьма причудливых нарядах — приняли бесчувственную девочку с заботливой тревогой и уложили ее на диван посреди красивой, залитой светом гостиной. Они прощупали пульс, приподняли веки и с живым интересом и вниманием осмотрели зрачки. Затем улыбнулись Никки и пообещали позвонить, как только появятся новости.

— Передайте ей, что она всегда может вернуться домой, когда захочет. — Она отдала им ключи от квартиры и попросила передать их Милле, когда та придет в себя. В конце концов она покидала этот дом без страха, твердо веря, что здесь ее младшая сестра сможет начать жизнь заново.

Квартира была пуста и казалась тоскливой, как тюрьма, — да и как иначе!

Никки достала из ящика батик и принялась разглядывать угловатые фигуры, раздумывая, что делать дальше. — Мама! — произнесла она в пустоту комнаты. — Я не знаю, куда мне себя деть.

На какое-то время она забылась, глядя в серое сияние дня.

Мимо окна пролетела птица, тень от ее крыльев на мгновение скользнула по стеклу. Никки уловила это мимолетное ощущение, впитала его и сохранила в себе. — Почему ты говорила, что Милле может сама о себе позаботиться, когда это было не так, мама? — спросила она воздух.

Ответ она знала. Он был пугающе и оскорбительно прост и не приносил облегчения.

«У Милле свое место в жизни. Все предрешено уже давно». Так тоже говорила мать, и это было жестоко. Никогда, ни за что на свете она не опустила бы руки так, как это сделала мать. Неужели отец мог прикоснуться и к ней?

Она усмехнулась. — Черта с два! — закричала она так, что комната зазвенела. Разве она, как ее мать, просто стояла бы и смотрела, как отец измывается над младшими? Разве смотрела бы?

И она почувствовала, как этот вопрос повис в воздухе. Именно там, прямо над ней, тяготело проклятие дукуна. Это из-за него и этого омерзительного вопроса — сделала ли она все, что могла — застыли тени.

Чертов дукун.

Она дышала тихо и размеренно, держа на коленях кукол и обрезки ткани. В голове пробуждались новые мысли, складываясь в расчеты. Она позволяла им течь сквозь себя, пытаясь заглянуть в лицо собственному будущему.

Затем она импульсивно поднялась, промчалась по лестничной площадке и побежала к центральному вокзалу. Плевать на время, не глядя на расписание и номера платформ, она просто доверилась инстинкту и запрыгнула в первый же вагон с открытыми дверями. Она даже не запыхалась. Просто осознала, что уже едет и куда именно едет. Выйдя из поезда, даже не проверив, та ли это станция, она пересекла автобусную стоянку, пошла по главной улице против людского потока и остановилась лишь тогда, когда позади осталась Гроте Керк, а перед глазами выросла дверь Петера де Бура — точь-в-точь как она видела по телевизору.

Дальше инстинкт ее не вел. Какие-то дети показывали на нее пальцем, пока она стояла с опущенными руками, а мужчина, пекший крошечные оладьи-эблескивер в огромных количествах прямо посреди Гроте Маркт, буравил ее спину недоверчивым взглядом.

Она разглядывала очертания входной двери. Ласкала взглядом латунную ручку. Протянула руку и взялась за нее.

Кто-то дернул ее за плечо, отчего она вздрогнула от испуга.

— Ты что делаешь? — Хотя продавец оладий, похоже, сам смутился своей бесцеремонности, он все равно оглядел ее с ног до головы, словно она могла наброситься на него. — Извини уж, — добавил он. — Надо быть настороже. Не так давно я спас Петера де Бура от одного безумца, который пытался его зарезать.

Никки отпустила дверную ручку и бежала без оглядки, пока не очутилась в конце Зейлстрат, прямо у Стадс Кафе.

Редкое чувство растерянности и смятения овладело ею. Она прислонилась к водосточной трубе — и чтобы удержаться на ногах, и в надежде, что холодный металл остудит ее мысли. А потом заплакала — впервые после смерти матери. Это были судорожные всхлипывания, слезы давались с трудом. Прохожие сочувственно поглядывали на нее, но никто не останавливался, да это и вряд ли бы помогло. Кто мог утешить ее в этой мешанине чувств — в тоске по любимому человеку, в горечи от осознания того, кем она сама стала, и, главное, в скорби по той жизни, которой человеку никогда не суждено достичь, несмотря на все великие мечты?

Она посмотрела в сторону Гроте Маркт и взяла себя в руки. Теперь она позвонит в дверь Петера де Бура, несмотря ни на какого продавца оладий.

Она сделала пару шагов к площади, но растеряла всю решимость уже у первой же тихой боковой улочки, Ньюве Грунмаркт. Она лихорадочно вглядывалась в пространство узкой площади в поисках хоть какой-то опоры. Вокруг не было ни души, но окна светились теплом домашнего уюта, приковывая ее взгляд к надежным фасадам домов. Она скользила глазами вверх, вниз, вдоль стен, пока в самом верхнем окне не заметила объявление. Оно было скромным, почти неприметным — разглядеть его удавалось лишь потому, что фасад здания был безупречно опрятен, а буквы были высотой не меньше тридцати сантиметров.

«Сдается квартира», — гласило оно.

На этот раз Никки у звонка не колебалась. Она нажала на кнопку и поправила волосы.

Дверь открыла довольно молодая женщина. Она долго стояла на пороге, даже не думая приглашать Никки войти. Маленькая девочка в дорогой пестрой одежде так и вилась у ее ног, сворачивая шею, чтобы разглядеть гостью.

Женщина высказала все напрямую. Она окинула ее оценивающим взглядом, взвешивая и находя слишком легкой. И хотя Никки не ожидала услышать именно эти слова, она все же оценила ее прямоту. — К сожалению, мы не можем сдать квартиру цветной.

Вот так.

— Но вы можете ее купить, если средства позволяют, — добавила она скорее с чувством превосходства, чем с издевкой.

Ребенок отпустил колени матери и отступил назад. Когда девочка подрастет и сама сможет определять свое место в жизни и отношение к другим, она станет точной копией матери. Не пройдет и десяти лет, как ее макияж и небрежная прическа будут излучать уверенность, благополучие и превосходство над окружающими.

Никки сделала над собой усилие и сглотнула слюну. — Если честно, вы сами-то не очень похожи на белокожую. — Она так пристально уставилась на темной верхней губе женщины с такой пристальностью, что та невольно поднесла к ней руку. — Разве вероятность того, что среди ваших предков были чистокровные голландцы, не ничтожно мала, если уж на то пошло? Скажем, две промилле, или, может, всего одна? Знаете что, милочка? Радуйтесь, что живете здесь, в переулке, потому что на площади у собора вам бы тоже вряд ли разрешили обосноваться. — Никки побарабанила пальцами по кованым перилам и начала спускаться по лестнице спиной вперед. — Хотите, угадаю: ваши предки — это бургундские живодеры или бродячие цыгане из румынских трущоб? Или мне мерещится что-то славянское в разрезе ваших глаз? Вы, часом, не учите дочь предсказывать погоду по звериным внутренностям?

Входная дверь захлопнулась за Никки только тогда, когда она уже свернула за угол и вышла на пешеходную улицу.

К сожалению, удовлетворения это не принесло.

Младший брат Диди выглядел заброшенным и жалким, когда она плелась мимо криво висевшей входной двери семейства Исса. Никки сунула ему купюру, даже не взглянув на номинал. Мальчик радостно убежал в квартиру, но тут же сообразил, что деньги у него отберут, и с тем же ликованием выскочил обратно на улицу.

В прихожей на кокосовом коврике лежало письмо. Никки так и застыла. На конверте красовался логотип «Кристи».

Она вскрыла его, и стоило ей узнать почерк Петера де Бура, как у нее задрожали руки.

Мир словно замер, когда она вытащила чек.

Она перечитывала сумму снова и снова. Пыталась осознать количество нулей, вертела листок и так и сяк, ища подвох, прежде чем поверить своим глазам.

Она подошла к окну, чтобы при последних лучах солнца прочесть написанное Петером де Буром.

Сначала шли ее адрес и дата. Затем — короткое вступление, а следом слова:

«Маде Кабибарта все-таки согласился на сделку. То, что ты развеяла прах матери над рекой, тронуло его. Так что все уладилось!

Это твоя доля.

С наилучшими пожеланиями, Петер де Бур»

Она снова подняла чек и пересчитала нули. Семьсот пятьдесят тысяч гульденов! Не семь с половиной тысяч и не семьдесят пять!

Когда солнце опустилось за вереницу похожих на корабельные кормы фронтонов и затопило улицу тьмой, словно глубоководными водами, Никки позволила себе погрузиться в черную расселину, где счастье смешивается с печалью.

Печалью о том, что эта огромная сумма могла бы значить для ее семьи.

Она растерянно огляделась по сторонам, глядя на ковры, на которые мать копила деньги, разбавляя молоко водой, на занавески, наскоро сметенные нитками с десятка разных катушек, на потрепанную кухонную утварь и колченогие стулья. Всюду она видела свидетельства многолетних лишений женщины, жившей в неведении, лишенной возможностей и несбывшихся надежд. Мечтавшей о детях, полных жизни и сил, способных идти к своим целям с высоко поднятой головой, получи они хоть один шанс в этой нелепой истории. Глупой истории об отце, который при других обстоятельствах мог бы с достоинством стоять за прилавком собственной лавки, куда люди приходили бы к нему за снадобьями, а не наоборот.

И в этот миг ее переполняли вовсе не светлые чувства, а горечь оттого, что ей больше не к чему стремиться и не с кем разделить этот триумф. Тоска о надежде, которая ускользала из рук, растворяясь в тени бабочки. И чувство, будто ее просто откупили, чтобы она больше никогда не попадалась на глаза Петеру де Буру.

Лишь некоторое время спустя до нее докатилась волна радости — в той крошечной, скупой дозе, какую позволяло ее извечное уныние. Простая радость оттого, что задуманное удалось, и особенно оттого, что ей вдруг адресовали такую, казалось бы, будничную строчку:

«С наилучшими пожеланиями!»

Семьсот пятьдесят тысяч гульденов! Это был увесистый хлопок богов по плечу. Насмешливый кивок дукуна издалека. «Но вы можете ее купить, если средства позволяют!» — издевательски бросила ей женщина на Ньюве Грунмаркт всего час назад.

Никки стиснула зубы. Она заставит ее поклониться. Заставит проглотить гордость и привыкнуть к тому, что в этих стенах будет жить темнокожая.

Но тут улыбка Никки погасла.

Зачем ей вообще покупать квартиру в Харлеме? С какой целью, если ей никогда не принесет счастья возможность просто находиться поблизости от Петера де Бура? Она ведь прекрасно это знала.

Она уставилась на чек, словно на прощальное письмо, и забылась. Видимо, поэтому телефон звонил уже бесконечно долго, прежде чем она сняла трубку.

На заднем плане гремела музыка и раздавались голоса. Ритмичный стук барабанов, хохот и выкрики.

— Да, извини за шум! — Мужской голос звучал неразборчиво и с хрипом. — Надо было подождать со звонком, пока я не выйду на улицу. — Раздался щелчок, и шум стих.

— Ну вот! — сказал он. — Теперь я на улице. Так меня, должно быть, лучше слышно, верно?

Позже она гадала, услышал ли он, как она затаила дыхание.

Это был Петер. Петер де Бур.

Он говорил долго и убедительно, пока она сидела, опустив руки на колени, пытаясь вслушиваться в слова сквозь бушевавшую в ней бурю эмоций. Он предлагал ей вернуться в компанию, но не на обычных условиях. Она должна была помочь ему с особым делом, причем могла действовать любыми удобными ей методами, ведь это задание не имело отношения к «Кристи Н.В.».

— Я очень рассчитываю на твою помощь, — сказал он. — Не могу представить, кто справился бы с этим лучше тебя.

Она не смогла выдавить ничего толкового, даже про чек ничего не сказала. Тем временем в комнате окончательно стемнело, и лишь уличные фонари на перекрестке окрашивали фасады домов в желтые тона. Крики недовольных клиентов, торгующихся с полупрофессиональными путанами, то и дело доносились из сумерек. Все как обычно.

Петер де Бур назвал имена. Имена и сведения, от которых ей предстояло отталкиваться. Ближайшие несколько дней, пока Петер де Бур будет в Копенгагене, ей придется работать совершенно самостоятельно. Он вкратце обрисовал задачу, и она казалась нелепой. Нужно было прижать к ногтю международную нефтяную компанию. Никки на мгновение рассмеялась и тут же умолкла, услышав ответный смех Петера де Бура. Она замолчала, жадно ловя этот звук. Раньше он никогда не смеялся. Это было похоже на теплый летний ветерок, на ласку солнца. Она судорожно вздохнула.

— Звони мне на мобильный номер, который я тебе сейчас дам, и только на него. Никак иначе со мной не связывайся и не пытайся напрямую выйти на Марка Франкена де Виреса. Если тебе действительно понадобится приблизиться к нему или к офису «М-Консалт», будь предельно осторожна, обещай мне. Эти люди беспринципны! И если увидишь худощавого парня с усами, кучерявыми волосами, в поношенной одежде, мятом пиджаке и коричневом джемпере с V-образным вырезом — держись от него как можно дальше. Это Рахман, громила Марка де Виреса, с ним тебе лучше не пересекаться.

Она пообещала. Она сделает все в точности так, как он сказал. Она станет самым надежным шпионом, какого только можно себе представить. Именно это слово она и использовала. Шпион!

— Я так понимаю, ты ничего из этого не записывала? — удовлетворенно продолжил он, услышав ее подтверждение. — Уверена, что все запомнила? Номера телефонов, адреса — всё?

— Да!

— Отлично, кто бы сомневался. Я пришлю к тебе такси с компьютерным оборудованием и доверенностью на распоряжение представительскими расходами. Скоро созвонимся.

При слове «представительские расходы» она попыталась возразить. У нее и так было более чем достаточно средств для любых трат — он ведь сам об этом позаботился.

Тогда он еще раз повторил свои предостережения.

Когда она снова осталась одна, обдумывая случившееся, дом уже вовсю готовился к вечерней борьбе за выживание. Ночные гуляки вышли под неоновые огни раскидывать свои человеческие сети. Сверху, этажом выше и еще выше, грохотала музыка. Пенсионеры ворчали, и все шло своим чередом.