Одинокий холм стоял в узкой расселине, окруженный скалистыми башнями изъеденных ветром скал. Склоны холма были бесплодны, не давая приюта ни малейшему сорняку, и от самих скал исходил запах смерти. Огромный монолит, дольмен из черного камня, испещренного угловатыми рунами, венчал вершину холма. Время и стихии оставили свой след на стенах дольмена, ветра и дожди сгладили некогда острые углы. Печать древности лежала на нем, заметная даже сквозь мрак запустения, нависший над холмом.

Тяжесть веков ощутимо навалилась на кагана Хутгу, шагающего к холму. Все началось на этом холме, где когда-то Тейогтей сражался с Собирателем Черепов. Царь был погребен в кургане под монолитом, воздвигнутым его ордой в честь павшего военачальника. Это место было священным для всех племен владений. Даже примитивные зверолюды горы чтили место гибели и упокоения великого царя. Это было единственное место, где ни одно племя не могло поднять оружие против другого, это было табу, которое ни разу не нарушалось.

Хутга взял с собой только одного воина, направляясь к холму. Каждому вождю разрешалось иметь только одного спутника на собрании. Большее число могло бы соблазнить честолюбивого человека нарушить древнее табу. Хутга удостоил сына чести сопровождать себя.

Однажды, если богам будет угодно, Дорго станет предводителем цавагов. Присутствие на собрании даст ему редкую возможность понаблюдать за людьми, которые станут его самыми опасными врагами, оценить силы соперников-вождей и подготовить свой народ к борьбе с ними.

При этой мысли каган улыбнулся. Если они не остановят Собирателя Черепов, Дорго некого будет вести за собой, и не останется других племен, которым пришлось бы противостоять.

Собиратель Черепов истребит жизнь в этих владениях так же верно, как один из огненных штормов, проносящихся по Пустошам Чара, когда луны становятся полными и приближается солнцестояние. Не останется ничего, лишь курганы из черепов во славу Кхорна. Ни один мужчина не изведает милосердия, ни женщина, ни ребенок не познают жалости. В шествии Собирателя Черепов оставалось место только смерти.

Приблизившись к холму, Хутга увидел отряд воинов в черных доспехах, вышедших из боковой узкой расселины. Угольно-черные железные пластины, рогатые шлемы и алые знамена выдавали принадлежность воинов к племени ваанов. Самые могущественные из курганских племен, вааны были куда опасней мухаков.

Не обладая мутантной силой мухаков, вааны выигрывали битвы дисциплиной и хитростью. Легионы рабов-гоблинов трудились в шахтах под Кровавой скалой, древней крепостью племени, обеспечивая мускульной силой меха и наковальни ваанов, помогая создавать ужасную военную машину, вооружать легионы облаченных в железо топорщиков, изготавливать жестокие снаряды для копьеметателей и шипастые дубинки для берсерков.

Ваанов презирали и поносили, но Хутга знал: если бы не колдовство сулов, вааны давно бы смели с лица земли другие племена.

Процессия воинов в доспехах остановилась у входа в ущелье, образовав мрачную железную стену. Из их рядов вышел огромный человек, возвышавшийся над остальными. Его железные латы были окаймлены золотом, перчатки украшены драгоценными камнями. Широкий шлем с забралом в виде кабаньей морды покрывал голову, клыки загибались, образуя пару выступающих вперед крюков.

В руках человек держал страшное оружие — длинный бронзовый топор-секиру с широким лезвием и серебряными кольцами на рукояти, с которых свисали скальпы. На оголовке были выгравированы руны, обозначающие резню и кровопролитие, а лезвие светилось алым. Полукружье составленное двумя лезвиями, было дополнено острыми металлическими шипами и крупными зубцами.

Это оружие пользовалось дурной славой среди племен: священный топор ваанов, который они называли Кромсатель, переданный их первому вождю Тейогтеем, когда орда владыки поглотила это курганское племя. Воин, в руках которого Кромсатель находился в данный момент, мог быть только заром племени Ратхой, на поле боя превращавшимся в чудовище, такое же надменное и ужасное, как его бог. Подобно Собирателю Черепов, вааны были преданы Кхорну — единственному из великих сил. Однако этот факт не избавил бы их от внимания самого Собирателя Черепов. Приверженцев Кхорна, в отличие от последователей других богов, не заботило, чья кровь прольется, и кто погибнет под их клинками.

Как и Хутга, зар Ратха оставил сопровождающих у входа в ущелье, взяв с собой лишь одного воина, несущего алое знамя племени — кровавое поле, на котором скрещивались два почерневших топора. Кургане, оставшиеся за спиной зара, подняли крик, стуча топорами по щитам, когда Ратха уходил, грохот эхом отдавался от скалистых склонов. Хутга несколько встревожился. Его свита — небольшой отряд воинов и пара мамонтов — осталась довольно далеко отсюда, на перевале.

Силы Ратхи были многочисленнее и гораздо ближе. И хотя даже вааны не нарушили бы табу, ничто не могло помешать им подобраться к перевалу и убить его там, когда он покинет собрание в священном месте. Хутга покачал головой. Такая неблаговидная тактика была скорее характерна для племен хунгов. Ратха был слишком высокомерен, слишком презирал других вождей, чтобы прибегать к коварным маневрам. Если вааны и нападут, то это случится на открытом месте, где их кровожадный бог сможет полюбоваться их деяниями.

«Держи глаза открытыми, ум — острым, а руку — на мече». Эта старая истина была как нельзя кстати, и ее Хутга прошептал на ухо Дорго.

Даже если вааны не были склонны к засадам и коварным убийствам, другие племена не испытывали колебаний, используя любые преимущества перед врагами. Особенно славились предательством и обманом племена хунгов, сулов, вех-кунгов и сейфанов. Идея напасть на врагов после собрания покажется более чем привлекательной для их порочной природы.

Дорго понимающе кивнул, и Хутга понял, что враги доберутся до него только через труп его сына. В обычное время опасность была бы невелика. Племенам известно пророчество, по которому их вожди не могли пасть от клинка другого вождя, но если бы весть о смерти Лока распространилась, это могло вызвать бурление умов по всем владениям.

Хутга добрался до холма почти в то же самое время, как два ваана начали взбираться по голому склону из хрупкого красного камня. Вблизи он увидел: то, что на равнине выглядело доспехами, на самом деле было различными железными пластинами, надетыми прямо на тела воинов. А золотое окаймление оказалось бронзовой кожей курган, видневшейся между металлических пластин. Шлем Ратхи с кабаньей мордой молча уставился на тонгов, а затем закрытые железом руки поднялись, снимая его с головы.

Лицо под шлемом было сурово, нос раздроблен старым ранением, подбородок под густой черной бородой выглядел квадратным и тяжелым. Глаза, похожие на осколки льда, смотрели на цавагов с холодным презрением.

— Железное Брюхо и его щенок, — ухмыльнулся зар ваанов. — В любое другое время, в любом другом месте я бы восславил Кхорна за такую возможность. — Его пальцы стиснули бронзовую рукоять топора до хруста в костяшках. Благодари своих предков, что вааны соблюдают перемирие холма.

— Однажды наши стада растопчут Кровавую скалу, сровняв ее с землей, — прорычал Дорго. — Цаваги не гоблины, пресмыкающиеся на брюхе перед сбродом псов-ваанов.

Ратха улыбнулся молодому воину, выражение его лица было холодным и угрюмым, как у гадюки.

— У твоего щенка есть язык, Железное Брюхо. Научи держать его за зубами, или я вырву его и заставлю проглотить.

Хутга оттолкнул сына, выбранив его за несдержанность Вожди на собраниях играли между собой в какую-то извращенную игру, пытаясь спровоцировать и подтолкнуть друг друга к нарушению перемирия. Вождь, с которым случилось бы подобное, призвал бы на свою голову гнев всех остальных племен.

Несколько раз, чтобы предотвратить катастрофу, вождь был вынужден убить своего сопровождающего, нарушившего этот сложный этикет. Это был единственный способ умиротворения для того, кто опозорил себя на совете. Хутга не хотел даже думать о том, что ему придется убить Дорго под злорадными взглядами Ратхи и ему подобных.

Курганин рассмеялся, когда Хутга удержал сына. Повернувшись на каблуках, зар ваанов начал подниматься на холм. Через несколько шагов он замер, настороженно пригнувшись, держа оружие перед собой. Среди скал вырисовывалась фигура, одновременно массивная и искривленная. Послышался стук копыт по камню, и в нос ударила вонь грязного меха.

Нечеловеческий, пронзительный смех прекратил веселье Ратхи. Вождь ваанов выругался и выпрямился, увидев существо, выползшее на свет.

Внешне он был похож на человека, хотя полусогнутые ноги, невероятно худые под коленями, заканчивались копытами, а не ступнями. Мускулистая грудь и руки заросли коричневой шерстью, свисающей узловатыми колтунами. Мохнатые руки заканчивались ладонями, короткие пальцы которых были увенчаны зазубренными бронзовыми когтями.

Подобно цзи Хутги и топору Ратхи, боевые когти были древней реликвией племени этого существа, когда-то давно подаренной его предшественнику Тейогтеем. Голова на толстой шее не имела никаких человеческих черт. Лицо вытягивалось в широкую морду, из мощных челюстей торчали клыки. Огромные спиральные рога росли из черепа, скручиваясь в толстые костяные шишки.

Глаза зверолюда были огромными и блеклыми, как миски с молоком, слепо пялясь из провалов глазниц.

Хутга знал, что это Нхаа, зверолюд из племени кугов. Ратха поступил мудро, проявив осторожность перед этим животным. Из всех вождей Нхаа был опасен непредсказуемостью и дикостью, недоступной человеческому пониманию. Его племя давным-давно было загнано в Серый лес и приговорено к выживанию среди кошмаров и теней.

За столетья не произошло ничего, чтобы уменьшить ненависть кугов к остальным племенам, которые не отказывали себе в удовольствии охотиться на них. Месть была одним из чисто человеческих побуждений, на которое зверолюды все еще были способны и которое они неустанно пытались удовлетворить. То, что сулы смогли вызвать на собрание даже вожака зверолюдов, было свидетельством осторожного уважения, которое даже эти дикие твари питали к их колдовству.

Нхаа уставил затянутые бельмами глаза на принявшего воинственную позу Ратху и громко фыркнул, унюхав удивление, искажающее запах ваана. Он издал еще один пронзительный смешок и стал подниматься по склону холма жуткой приплясывающей походкой. Хутга снова вспомнил, что обитатели Серого леса были почти слепы, полагаясь на другие, не столь естественные чувства, чтобы ориентироваться в окружающей обстановке.

Ратха еще раз выругался и последовал за зверолюдом, а его знаменосец пошел сзади. Хутга сделал знак Дорго, снова призывая его к сдержанности и осторожности, чтобы сын не позволил другим вождям или их спутникам втянуть себя в какую-нибудь свару. Сейчас, как никогда ранее, они не могли позволить себе выступить против других племен или, в свою очередь, дать повод кому-то выступить против себя. Для любого из них — для всех — достаточно было такого противника, как Собиратель Черепов.

Вершина холма была такой же бесплодной, как и его склоны, — лишь горы битого камня и возвышающаяся над коркой красной почвы громада монолита. Ближе к монолиту тяжкий груз времени давил почти физически — зловещая атмосфера утерянных веков и исчезнувших империи. Хутга мог представить, как призрак Тейогтея свирепо смотрит на собравшихся вождей, разъяренный мелочными распрями военачальников, которые разбили его орду, разделив между собой. Даже по прошествии стольких веков при мысли о гневе царя по телу Хутги пробежал холодок, и он плотнее закутался в тяжелый плащ из мамонтовой шкуры.

Эмиссары тонгов прибыли одними из последних. Нхаа и Ратха опередили их на склоне холма. Двое других вождей уже были на месте, отдыхая на гранитных с красными прожилками плитах. Они сидели далеко друг от друга, их спутники смотрели друг на друга, в любой момент ожидая подвоха.

Первым, кто поймал взгляд Хутги, был Ксаба, зар гахуков, одного из курганских племен. Ксаба был сложен легче, чем Ратха, хотя его кожа имела тот же бронзовый оттенок, а волосы были такими же темными. Доспехи Ксабы были просты — полоски кожи, усеянные железными шипами, шлем без забрала и каких-либо украшений, кроме торчащих рогов.

Гахуки были всадниками и гордились своей скоростью и ловкостью. А сплошные доспехи мешали бы этому и, кроме того, скрывали бы главный предмет гордости племени и источник их тщеславия. От макушки до пят гахуки покрывали свои тела татуировками, каждый прихотливый узор из линий и кругов обозначал какое-то великое деяние, совершенное воином.

Кожа вождя Ксабы была почти черной от всей похвальбы, вбитой чернилами в его кожу. На спинах и Ксаба, и его спутник носили бамбуковые рамы, на которых были растянуты кожи — и на каждой красовались характерные татуировки гахуков. Это было их самое наглое хвастовство, жуткие знамена из содранной кожи врагов, побежденных за одну битву.

Ни один молодой гахук не мог считаться полноправным воином, пока он не убьет другого гахука и не натянет его кожу на бамбуковую раму.

Другим вождем был Тулка из сейфанов, племени хунгов. Тулка был ниже ростом, чем окружавшие его кургане, но крепкого телосложения, сухой и поджарый, как пантера.

Безобразному черепу кана недоставало симметрии здорового человека, а лоб и щеки усыпали скопления глаз. У большинства сейфанов были темные волосы, но у вождя тронутые сединой пряди ниспадали на плечи синим водопадом.

Длинные вислые усы тоже были удивительно синими, и копчики их были заключены в маленькие нефритовые бусинки.

Хутга знал и человека рядом с Тулкой. Более высокий, чем его кан, с грубыми чертами, придающими его лицу сходство с мордой ящера. Шен был военачальником и помощником Тулки. В согласии с предательскими повадками хунгов Шен был одновременно и самым доверенным подчиненным, и самым презираемым соперником. В отличие от Ксабы и его стражи, сейфаны носили сложные пластинчатые доспехи, чешуя из меди и железа сплеталась с толстыми полосами кожи. Круглые шлемы с бармицами из медных цепей покоились на головах, плюмажи из змеиной кожи свисали с остроконечных корон.

Позади этих двух вождей Хутга увидел Нхаа, повелителя зверолюдов. Тот взгромоздился на скалу и выглядел так, словно в любой момент готов был наброситься на людей. В отличие от остальных, Нхаа, казалось, пришел один, возможно, чтобы продемонстрировать свое презрение к людям. Но Хутга подозревал, что эта мерзкая тварь могла уже сожрать любого спутника, которого собиралась привести с собой.

Ратха занял место как можно ближе к монолиту, демонстративно воткнув свой штандарт в красную землю. Хутга покачал головой в ответ на браваду ваана. Под монолитом был похоронен Тейогтей, и присутствие жреца, который ухаживал за дольменом, не могло объяснить звуки, доносившиеся из подземной гробницы. Когда-нибудь высокомерие Ратхи обернется против него. Хутга надеялся, что он окажется рядом, когда нечто восстанет из-под земли и утянет курганина в бездну.

Последними на холме появились два мухака в кожаных набедренных повязках и меховых накидках. Лица были скрыты масками из кожи, мускулистые тела покрыты сеткой шрамов.

Присутствие мухаков озадачило Хатту, и он гадал не был ли один из них преемником Лока. Ни у одного из них не было с собой кирки зара, равно как ни в одном не ощущалось властности, присущей даже такому низкому существу, как Нхаа. Более того, мухакам было явно не по себе.

Грохот камней и резкое ругательство Ратхи отвлекли внимание Хутги от посланцев племени мухаков. Он увидел, как вождь ваанов отступил от монолита, нахмурившись, когда нечто появилось из провала внизу. Но надежда на то, что духи-хранители гробницы наконец-то пришли за вааном, быстро рухнула.

На свет вышел не призрак могилы, а высокая худая фигура жреца-воина, ухаживающего за святилищем. За костями Тейогтея всегда присматривал жрец-воин, всегда чужеземец, всегда входивший во владения в одиночку.

Жрец-воин никогда не покидал холма. Как он находил пищу и где брал воду, оставалось загадкой для племен. Еще более загадочным было то, как новый жрец узнавал о необходимости совершить паломничество к монолиту, чтобы принять одинокое бдение, когда его предшественник умирал. Ходили слухи, что Кхорн говорил с ними во сне и направлял их с помощью кровавых видений.

Жрец-воин был облачен в длинный изодранный плащ из медвежьей шкуры, поверхность которого была расписана кровавыми рунами и символами. Худое лицо обрамлял высокий узкий шлем из серебристого металла. Борода, ниспадавшая на грудь, была ярко-красной, цвета рубинов и крови. В тонких руках он держал длинный сучковатый посох, на поясе у него висел тонкий клинок из такого же серебристого сплава, что и шлем.

Чужеземец не принадлежал ни к народу хунгов, ни курган, ни тонгов; он был норсом из страны, лежащей далеко за пределами владений, даже за пределами Тенеземья. Эслинг Альвкелл пришел издалека, ответив на зов Кхорна, и скрывался в одиночестве гробницы Тейогтея в течение долгих лет, с фанатичным терпением ожидая вновь услышать голос своего бога.

Норс хмуро обвел взглядом людей, собравшихся на вершине холма. Он откинул полу плаща, доставая пожелтевший череп. Альвкелл подошел к Ратхе, ожидая, когда курганин снимет талисман, который носил на шее. Рубиновый шип длиной с палец, осколок Кровавой короны Тейогтея, загремел, падая в жуткую чашу.

Жрец-воин презрительно усмехнулся зару, а затем повернулся и зашагал к другим вождям. Тулка и Ксаба по очереди вручили ему свои талисманы. Однако, когда он добрался до посланцев мухаков, новый зар заколебался, прежде чем бросить талисман в череп, держа его так, чтобы спрятать от взглядов.

Альвкелл отступил, жестокая улыбка осветила его лицо. Он запустил руку в череп и вытащил оттуда кусок раскрашенного камня размером с палец. В следующее мгновение его рука метнулась вперед, вонзив острие посоха-копья в грудь мухака, пытавшегося подложить фальшивый талисман. Темная кровь из сердца заструилась по всей длине посоха, когда Альвкелл пронзил курганина, яростно провернув оружие в ране.

— Святотатец! — прорычал норс, и умирающий мухак повис на его копье, будто кусок мяса на вертеле.

Второй мухак с криком бросился бежать. Нхаа мгновенно спрыгнул с камня и со звериным ликованием помчался за человеком. Два сейфана внесли свою лепту в эту дикую сцену, подсекая мухака длинными топорами. Они засмеялись, когда Нхаа всем весом обрушился на поверженного, вопящего человека. Бронзовые когти зверолюда пронзили могучие плечи курганина, сокрушая кости.

Яростными ударами куг глубоко врезался в тело своей жертвы, ослабив рывки лишь тогда, когда вытащил что-то мокрое и блестящее из содрогающегося тела. Клыки Нхаа вонзились в волокнистую массу, он отвернулся, оставив человека истекать кровью.

— Что за трюк пытался провернуть этот поганец Лок? — поинтересовался Ксаба, тыча пальцем в мертвых мухаков. — Почему он сам не пришел? О чем он думал, пытаясь выставить вместо себя этих дураков?

— Лок ни о чем уже не думает, братья.

Каждый человек на холме обернулся, когда голос материализовался из ниоткуда. Там, где мгновение назад были только обломки скалы и голый холм, стояли две фигуры. Одним из них был высокий, облаченный в мантию Энек Зьяр, кан сулов. За его плечом стояла маленькая, более стройная фигура, женщина с темными волосами и тонкими чертами лица, характерными для сулов. Как и у Энека Зьяра, ее одежда была покрыта мистическими символами, а на шее висело множество амулетов.

— Лок не пришел, потому что Лок мертв, — продолжал Энек Зьяр.

Он шагнул вперед, смело направляясь к центру холма. Почти презрительно он опустил свой талисман в череп, который держал Альвкелл. Жрец-воин сердито посмотрел на него, раздраженный этим человеком, который не страшился его странной силы. Злить Альвкелла было опасно. В отличие от вождей, он не был связан никаким табу, обязывающим соблюдать перемирие на собрании.

Заявление колдуна вызвало недоверчивые возгласы других вождей, каждый из которых был встревожен словами Энека Зьяра. Хутга угадал ход их мыслей: Энек Зьяр смог склонить чашу весов, нашел способ бросить вызов пророчеству и убить другого вождя. Он собрал их здесь, чтобы похвастаться своими достижениями и угрожать другим племенам своей новой силой.

Хутгу встревожило другое. Уже зная о смерти зара мухаков, он был удивлен тем, что и Энек Зьяр знал о ней. Это было жуткое доказательство действенности магических сил колдуна.

Ратха быстрее прочих взял себя в руки. Схватившись руками за рукоять своего боевого топора, ваан зарычал:

— Что это за хитрость, колдун? Что за ложь на твоем кривом языке?

Ксаба поднял широкий топор, луноподобное лезвие за блестело на солнце.

Его голос присоединился к гласу другого зара.

— Только посмей использовать свои заклинания против меня, волшебник, и ты обнаружишь, что убить гахука труднее, чем жалкого мухака!

Нхаа прыгнул в сторону колдуна, выставив боевые когти, обнажив клыки в дикой ухмылке. Тулка отклонился назад, из-под прикрытых глаз наблюдая за разворачивающейся ситуацией, огромный дадао все еще оставался в ножнах у него на боку. Предатель-хунг ждал, в какую сторону подует ветер, прежде чем решиться. Точно так же Альвкелл держался на расстоянии, выражение жестокого веселья на его лице свидетельствовало, что он явно наслаждается зрелищем, наблюдая, как вожди грызутся друг с другом.

— Это не трюк! — проревел Хутга. Вожди глянули на него, пытаясь не спускать глаз с сулов. Хутга поспешил высказаться, пока все внимание было обращено к нему: — Мой сын видел, как умер Лок, — сказал он, указывая на Дорго. — Не Энек Зьяр убил его, но чужеземец. — Голос кагана перешел в испуганный шепот: — Это был Собиратель Черепов.

На мгновение над холмом снова повисла тишина, пока вожди обдумывали заявление Хутги. И снова первым заговорил Ратха.

— Собиратель Черепов — миф, — усмехнулся зар. — Страшилка, которой пугают детей.

Он указал боевым топором на Энека Зьяра:

— Если Лок мертв, то его убило черное колдовство этого пса.

Дорго выхватил меч и, обойдя отца, встал перед Ратхой.

— Еще раз назови меня лжецом, курганин, и мухаки будут не единственным племенем, оставшимся без вождя!

— Они уже не единственные, — сказал Энек Зьяр. У вех-кунгов больше нет кана.

— Бледа? — подозрительно переспросил Тулка. — Ты хочешь сказать, что Бледа мертв?

— Схватка с этим жирным опарышем в его проклятой пустыне — ловкий трюк даже для волшебника, — фыркнул Ратха.

Ему пришла в голову опасная мысль.

— Если только он не был убит вдали от пустыни, завлеченный словами сула!

На лице Энека Зьяра мелькнула ярость. Рука колдуна сжалась в коготь, стискивая что-то невидимое. Свет замерцал вокруг пальцев сула, и почерневший металлический стержень с бронзовым наконечником внезапно появился в руке колдуна.

Он оперся на нагинату, страшное копье-топор, которое Тейогтей подарил сулам.

— Не дразни меня, курганин, иначе Собирателю Черепов не придется искать твою голову!

Угроза колдуна не смутила Ратху, но Ксабу и Тулку грозные слова заставили остановиться. Нхаа попятился при виде магии, шерсть на его спине встала дыбом. Хутга с отвращением покачал головой. Племена так долго воевали друг с другом, так долго строили козни и интриги, что даже перед лицом общего врага не могли избавиться от враждебности.

И все же ради блага своего племени, ради блага всего их народа он должен был попытаться.

Хутга шагнул вперед, встав между колдуном и заром. Он посмотрел на Ратху, потом на Энека Зьяра.

— Ты видел гибель, которая угрожает всем нам, — обратился к колдуну Хутга. — Судя по твоим словам, он взял голову Бледы, чтобы повесить рядом с головой Лока.

Энек Зьяр кивнул, подтверждая предположение Хутги.

— Тогда не может быть никаких сомнений в том, что Собиратель Черепов собирается убить нас всех. Если мы хотим остановить его, мы должны объединиться, а не растрачиваться на мелкие ссоры!

— Союз с сулами? — сплюнул Ратха. — Я скорее доверю Нхаа своих детей и кастрюлю!

Клятва вызвала ехидный смех Тулки и предостерегающее рычание повелителя зверолюдов.

— Если Собиратель Черепов вернулся, он не остановится на вех-кунгах и мухаках! — крикнул Ксаба, и в его голосе прорезался страх. — Хутга прав, он придет за нашими головами!

Тулка рассмеялся над гахуком.

— Если колдун обманул тонга, это еще не значит, что он одурачит меня! Если бы я знал, что ты такой идиот, Ксаба я бы давно вторгся в твои земли!

Ксаба ощетинился в ответ на насмешку сейфана, его сопровождающий угрожающе двинулся к Тулке и Шену. Двое хунгов просто ухмыльнулись в ответ, обменявшись быстрыми взглядами и крепче сжав мечи.

Резкий смех прокатился над вершиной холма. Разъяренные вожди хмуро уставились на Альвкелла. Жрец-норс стоял в тени монолита, пряча в бороде жестокую ухмылку. Без всяких церемоний он бросил череп с талисманами на землю.

— Какое крепкое братство и доверие я вижу в наследниках Тейогтея! — прошипел жрец-воин. — Какое единство целей! Какую благородную проницательность! Даже когда в вашем доме рыщет волк, вы все еще спорите, кому достанется самое теплое одеяло! Кровь Тейогтея, люди, избранные великим царем, чтобы унаследовать его владения и охранять их от богов!

Альвкелл покачал головой.

— Лучше бы он преклонил колено перед Кровавым Богом и умолял его о милости, чем оставил свое наследие в руках таких глупцов! Вы надеетесь выстоять против Собирателя Черепов? Он убьет вас всех и положит ваши головы перед Троном Черепов! Кхорн поглотит землю, обещанную ему Тейогтеем, владения, которые он пытался украсть у бога!

— Разбегайтесь или оставайтесь, — продолжил Альвкелл, поворачиваясь и собираясь спуститься обратно в склеп под монолитом. — Это неважно. Вы все умрете.

Вожди молчали, глядя ему в спину, пока воин-жрец не исчез из виду. Злобный смех норса продолжал доноситься до них. Ратха нахмурился, плюнув на следы жреца.

— Чужеземная шваль! Посмотрим, кто тут убежит и спрячется! Ни человек, ни демон никогда не мог противостоять ваану на поле битвы! Наши топоры раскрошат этого Собирателя Черепов, и его, а не моя голова ляжет перед Троном Черепов!

Клятва Ратхи породила подобные же похвальбы и других вождей, каждый объявил, что презирает Собирателя Черепов, но слабая иллюзия согласия быстро улетучилась, когда они попытались обсудить планы объединения сил. Обсуждение быстро переросло в угрозы и проклятия, старые подозрения и старая ненависть снова взяли верх.

Хутга отвернулся, жестом приглашая Дорго следовать за собой. Больше тут обсуждать было нечего. Союз между племенами оказался невозможен, вожди слишком мелочны, чтобы оставить в стороне свои разногласия ради общего блага. Спускаясь по склону холма, Хутга вспомнил демонический смех Альвкелла и слова жреца-воина о том, что эта земля обещана Кровавому Богу. Древние легенды утверждали, что завоеванные Тейогтеем владения были полны жизни и плодородия. Свидетельства прежнего процветания и сейчас отмечали здешний ландшафт. После того как кагана убил Собиратель Черепов, на земли обрушилась кара, тут возникли жуткие места вроде Зеркальной пустыни или Серого леса, когда скверна Пустошей омыла его владения.

Если Собиратель Черепов убьет наследников Тейогтея и тех, кто нес в себе кровь кагана, какое еще искажение постигнет эту землю? Может ли Кровавый Бог действительно поглотить владения?