В двух десятках миль от места, где от федеральной трассы отходит окружное шоссе, у старика была житница – беспрестанно восполняющийся источник богатств. Дело в том, что бензоколонка «Арко» на стыке была единственным местом, где можно заправиться на длинном отрезке пути в обоих направлениях. Большинство проезжающих, помимо заправки, наведывались и к автоматам с колой, чуть сбоку от будки заправщика. И на летней жаре не требовалось много времени, чтобы те баночки, уже пустые, вылетали на трассе из окон их машин. Так что дармовые деньги валялись вдоль шоссе всюду, на протяжении всего участка; лежали и поблескивали среди сухой травы. Хитрость состояла в том, чтобы собирать те жестянки не наклоняясь – во всяком случае, не так сильно, чтобы повредить больную спину. Можно было даже не слезать с велосипеда – дамского, светло-голубого под коркой ржавчины (как раз это давало старику возможность при посадке не перекидывать негнущуюся ногу через раму). При нем была его хитроумная палка – отпиленная ручка метлы с комком клейкой ленты на конце, которая держалась за счет пары пришпиленных к дереву кнопок. Липкости ленты хватало, чтобы подхватывать с земли банку из-под колы или чего еще. Но для этого требовалась еще и чистая меткая наводка (для этого старику приходилось щурить один глаз, как при стрельбе), чтобы прямо сквозь придорожные сорняки подцеплять жестянку, не испачкав ленту грязью, веточками и всяким дерьмом, – а иначе липкость страдала, и приходилось делать новый моток, присобачивая его к концу палки. Еще один трюк состоял в том, чтобы четко попадать подцепленной банкой в горловину одного из черных мусорных мешков, притороченных к велосипеду сзади, так, чтобы банка сразу отваливалась и пополняла число уже бряцающих внутри. Чтобы велосипед не кренило, старик броски чередовал – раз в левый мешок, раз в правый. Мешки – вещь непрочная, и их приходилось так часто латать изолентой, что они уже больше походили на сетки, где сквозь дыры проглядывают яркие жестяные ценности.

Он любил стартовать пораньше и делать изрядную часть добрых дел до того, как голову начнет напекать зноем. Солнышко только взошло (в воздухе еще чувствовался остаток ночного холода), а он уже наудил четыре-пять баночек из-под классической колы, пару «Доктора Пеппера» (эти попадаются нечасто, в автоматах заправки их нет; значит, от проезжающих туристов), «Рутбир» и «Севен-Ап». Народ совсем одурел – выбрасывает деньги в буквальном смысле на ветер.

Старик ехал по окружной дороге, направляясь к стыку и большому синему знаку «Арко», различимому за множество миль. На другой стороне добыча обещала быть еще лучше: автострада между штатами куда оживленней. К окончанию сбора черные мешки по бокам велосипеда будут выпирать как пыльцевые мешочки у какой-нибудь механической пчелы. Вообще было предчувствие, что сегодня улов предстоит знатный.

Автомобиль он услышал прежде, чем увидел. Кто-то переключил передачу, сбрасывая скорость, чтобы свернуть с федеральной трассы. Но, как видно, разгон был чересчур большой; старик поднял глаза и увидел облако пыли, в котором машина – красная, с низкой посадкой, соскочила с дороги на гравийную обочину.

Машина была всего в сотне метров от старика, прежде чем водителю удалось вернуть ее на дорогу. За собой авто потянуло смерч из пыли и камешков, окутавших старика в тот момент, когда машина проносилась мимо. Кабриолет с откидным верхом; сквозь режущее глаза взвихрение старик мельком углядел светловолосую женщину в черных солнцезащитных очках. На него она даже не взглянула, а вдавила педаль в пол и рванула дальше по шоссе. Пыль позади клубилась, медленно оседая на землю.

– Твою ж мать. – В бороде у старика застряли сухие травинки и прочий сор, взметенный промчавшимся кабриолетом. Он вычесал их своими узловатыми пальцами. – Ай да козочка, драть ее некому.

Что ж. Кое-кто, бывает, и спешит. Машина была уже красноватой точкой на горизонте. Старик вернулся к своему пути следования и неспешно крутил педали, осматривая обочину. Кто-то спешит, а он вот нет. Здесь земли для объезда немерено; вся жизнь может уйти, независимо от того, с какой скоростью ты движешься.

Да и пусть. У него с собою столько времени, сколько будет нужно. И такой день, как сегодня, может при желании длиться вечно.

* * *

Вечеринка догорела, остались только зола и шлак. Шлак – это Стиви Гарза и трое из его шоблы. Одного из них Дут даже не знал – не мог припомнить, знал ли его когда-нибудь по школе. Может, это какой-нибудь троюродный или сводный брат Гарзы; такая же клочковатая борода, придающая лицу какую-то немытость, такая же выцветшая джинсовка и майка с тура – униформа юного металлиста-пофигиста. Плюс такая же отвисшая челюсть, приоткрытый рот и запавшие, с розовинкой глаза. Впрочем, такая видуха была у них всех.

Все четверо напоминали выброшенных на берег китов, разбросанных по гостиной; при этом двое развалились на диване с таким видом, будто им хирургическим путем вынули хребты. Гарза упокоился в коричневом глубоком кресле (кстати, любимом месте отца). Четвертый, укуренный, плашмя лежал на полу и то ли играл на воздушной гитаре, то ли пробовал чесать свое белое пузо, торчащее из-под задранной футболки (сложно сказать, первое или второе). По телевизору давали видосы с какого-то местного канала, заполняющего пробелы в вещании попсой. Поскольку все шло в повторе, большинство подростков в городе изучили сетку наизусть и уже заранее знали, что идет за чем. В этой вселенской дыре кабельное ТВ не откроют еще до две тысячи хрен знает какого года (вероятно, проведут сразу вслед за Новой Гвинеей), так что о чем-то круглосуточном и клевом, вроде MTV, нельзя было и мечтать. Даже если чьи-то родственники разорялись здесь на спутниковую антенну, то все, что по ней шло, – это опять же треклятый футбол в количествах, непомерных для любого нормального человека, и пошлые латинос-варьете в духе Лоренса Велка[15], сидящего на кислоте.

Дут прошелся по гостиной, переступая через жерди раскинувшейся на диване парочки, и собрал с пола пустые банки и бычки. Это были даже не остатки вечеринки, а сцена побоища, где согбенные фигуры ходят и подбирают с поля боя остатки снарядов и гильзы после того, как воюющие армии расползлись восвояси. Здесь даже пахло, как на поле сражения (во всяком случае, так представлял себе это Дут: вонючий запах гари от всех этих бычков и сигаретного дыма, въевшегося в занавески). А еще через сетчатую дверь доносился запах блевотины – деяние одного из перебухавших пива, от которого его выполоскало в кустах. Может, позже можно будет взять садовый шланг и попробовать смыть следы аварии: глядишь, из дерьма выйдет неплохое удобрение. Прямо сейчас голова немилосердно ныла, а во рту стояла такая сушь, будто все сигареты ему тушили об язык.

– Вот этим всем хер в зубы, – не отводя мутного взгляда от телика, из-под тяжело опущенных век объявил Гарза. – Вот такущий, мать его, волосатый, – закончил он и рыгнул.

– Не металл, а отстой. – Приподнял голову один из диванной пары, глазами напоминая тыкнутую палкой змею.

Дут вспомнил его разгуливающим по школе в самопальной майке «Металл или Смерть».

– «Ван Хален» ва-аще отстой – для одних телок играет.

Тот, что на полу, пялился в потолок, но голос тем не менее подал:

– Да не, раньше-то он ниче был.

– Раньше, может, и да, а теперь…

Дут приволок на кухню мусорный мешок. Час назад он прикрутил на телике звук, и никто из этих утырков не зароптал. Все они имели вид помятый и уязвимый.

На экране снова появился придурок в свитере – ведущий телеканала, со странной манерой двигать руками так, будто он кончиком указательного пальца пытается раздавить муху, – а с ним девчонка с задорным личиком, вся из себя на позитиве, подскакиваниях и игривых жестах. Гарза и утырки на диване зашевелились: «Ай! Дай за сиськи подержать!»

Ну что ж. По крайней мере, у него достаточно времени, чтобы привести в порядок дом, прежде чем отец закончит свою перевозку и вернется на передых. Мусорный мешок Дут запихал в угол кухни и изучил слой мусора на столешницах. Основную его часть можно выгрести, а помещение проветрить. Даже заменить разбитое окно (слава богу, вечеринка оказалась не настолько бурной, чтобы нанести какой-то реальный ущерб – а с остальным можно справиться достаточно легко). Надо будет на моцике отправиться в город, взять там уже готовую раму и вделать в нее лист стекла. А вот замена ящиков с пивом – это проблема.

«А может, – чувствовалось, что мозги работают вяло, батарейка в них здорово подсела, – может, оставить разбитое окно так, как есть? Сказать, что пиво умыкнули грабители». Тут главное, поведется ли на это отец. Еще одна проблема, которую надо было решать прямо сейчас, это как выставить Гарзу и его дружков за дверь. Сейчас все они в полубессознательном состоянии; по крайней мере, блекают глазами и издают изо рта звуки помимо храпа. Но надо постараться выпроводить их отсюда до того, как они повырубаются. Последнее, чего бы хотелось, это иметь здесь свору придурков в коматозе, разбросанную по всей мебели, с бормотанием и пердежем. В таком расслабоне их даже нельзя вытащить на лужайку и бросить там. Штука в том, как доставить этих хануриков к какому-нибудь другому источнику развлечений, жрачки или нового бухла. Пускай отрубятся хотя бы на парковке Большого Лу – тогда это будет уже его проблемой.

Через заднюю дверь Дут выволок мешок с мусором вниз по ступенькам, и с лязгом ухнул его в мусорный бак. Какое-то время он сидел на стальной крышке бака, вытянув перед собой ноги и скрестив руки на груди. Утренний воздух вокруг был еще прохладен, без вони пота и застоялого сигаретного дыма с вечеринки.

Туман в голове понемногу рассеивался, однако Дут все еще чувствовал себя до отвращения глупо. Отвращение он испытывал, главным образом, к самому себе. «Надо было ночью выпнуть их всех к едрене матери». На момент, когда он вернулся домой и обнаружил то гульбище, провернуть это было не так уж сложно. Гарза и другие застрельщики были уже чересчур на керогазе, чтобы учинить серьезный мордобой.

Этого он как раз не боялся – схлестнуться с какими-то пьяными ублюдками. Он спасовал перед их множеством и тем, что пострадает дом, а потому допустил, чтобы гульбище продолжалось. Это был их совокупный вес, давивший на него; как будто они всем скопом сели ему на голову, вдавливая то, что ими задумано: гулять до усера. Они так решили, и его мнение их не интересовало.

Блин, это примерно то же, что с тем увечным, которого он оставил в старой клинике. Тот чел говорил ему, что делать, а потом просто вытворял, что ему заблагорассудится, как будто он какой-то засранец-зомби у него на побегушках. «Слушаю, хозяин!» – и ж‐ж‐ж, как робот, по сигналу пульта. – «Чего изволите?» Вот так он, в том или ином виде, и вертится всю свою жизнь. Облокотясь о мусорный бак, Дут почувствовал, что ему сводит живот, но не от выпитого накануне.

Это было то, из-за чего его подруга Энн всегда встревала в его дела. Ты не желаешь, чтобы люди считали тебя занудой, лохом, не прикольным, и поэтому позволяешь им собою верховодить. Если не им, то учителям в гребаной школе. Твой папка водитель грузовика? Значит, они вещают тебе, что ты тупой, а ты все это хаваешь. Он видел это в глазах мисс Дик; то, как она над ним вздыхала еще в первом классе – ей даже не нужно было произносить вслух, кто он такой. Все было и так ясно. А там они уже просто продолжали гнуть свою линию; у тебя не было даже возможности проверять это или оспаривать.

Он посмотрел вдоль стены дома, через запущенный газон и коробки домиков в розовой штукатурке или голубом сайдинге, на такие же заросшие газоны по другую сторону улицы. В разгар вечеринки никто сюда не приходил, не велел пацанве вести себя потише, не грозился вызвать полицию. В этой части города – тупой его части – шумели все: если не кутежами всю ночь до утра, то уж драками как пить дать; где считалось, что все обошлось по-тихому, если старуха какого-нибудь чувака разрядила ружье, хранимое им под кроватью – бах! бах! бах! – прямо сквозь свою штукатурку, а заодно и вашу. Ну а если вы не позвонили копам по поводу их шума, то и они не позвонят им по поводу вашего – соглашение, которое вполне устраивало и копов. А за домами, вдалеке, чернела зубчатая линия гор… Только теперь они смотрелись не такими уж далекими; они как будто врезались в сам город, почти у него под носом; казалось, они от него на расстоянии вытянутой руки. Реально близкие, но вместе с тем и большие; слишком большие, чтобы перебраться через них и сбежать. Они окружали город как забором, превращая его в замкнутый мирок. Подступись горы еще ближе, еще плотнее, Дут не смог бы дышать. Вот и сейчас он едва мог втягивать в себя воздух.

Ладно. К черту все это. Дут заложил руки за спину и оттолкнулся от мусорного бака. Сейчас надо пойти и сказать Гарзе и всей его гоп-компании гулять лесом. На это его, по крайней мере, хватит.

Девчонка-переросток в берете и дурацких шортах с экрана исчезла. Теперь там пылала какая-то красотка с пышными светлыми волосами и подобием кольчуги на сиськах. Между пением ее красный ротик похотливо приоткрывался, будто в призыве, чтобы ее скорее трахнули.

– Ладно, парни, – перекрывая музон, сказал Дут. – Подъем, вечеринка окончена. Айда на выход. У меня на сегодня куча дел.

– Че? – нехотя выгнул шею Гарза, чтобы видеть стоящего за диваном Дута. – Каких еще дел?

В дом Дут вернулся настолько порывисто, что не придумал больше никаких фраз, кроме первых двух. Он уставился на Гарзу и двоих других давильщиков дивана.

– Да всяких, понимаешь, разных. – Дут развел руками. – Во‐первых, навести тут порядок, и… ну, в общем… – Его голос стих.

Гарза вяло отмахнулся, хлопнув рукой по обивке кресла.

– Ой, чувак, – с напускной сонливостью протянул он. – Не будь таким козлом.

Гарза снова уставился на экранную блондинку.

– Дут, а Дут, – с легким пренебрежением окликнул тот, что на диване. – Ты приторчи хоть немного, ладно? Уборка его, видите ли, волнует… В другой раз свою пыль смахнешь, никуда она не денется.

Рядом подхихикнул его приятель:

– Да, чувак. Можешь хоть одолжить пылесос у моей мамаши, она тоже любительница прибираться.

Оба обидно заржали. Их все-таки было слишком много, чтобы совладать. Тут и одного-то не осилить. Дут поглядел на Гарзу и встретил неподвижный взгляд из-под тяжелых век, похожий на взгляд рептилии, лукаво наблюдающей за тобой краем глаза. Для своей победы Гарзе не нужно было даже шевелиться; просто полеживать, раззявившись как черная дыра, и всасывать в себя вселенную со всем ее содержимым; верх уже одержан.

Вот что означал этот взгляд рептилоида. «Я для него козел» – подумал Дут. Как могло статься, чтобы кто-то, просто подумав так о человеке, уже лепит к нему ярлык?

– А глянь, цыпка-то о‐го-го, – кивнул на телик один из диванщиков.

Дут снова перестал для них существовать, это понятно; но в своих гнилых душонках они до сих пор смаковали, что взяли этого лошка за подбородок.

– Вот она сидит у тебя на лице, да так, что ты типа мог бы натянуть ее на свою башку и расхаживать с ней везде, как с гребаной шляпой. А?

«Блин, где-то мы это уже слышали». По чужим словам как блоха по яйцам. У самого одна извилина, но буровит с таким видом, будто он главный плясун во всей деревне. Дут угрюмо посмотрел на белокурую диву. Ее груди блестели от пота (не иначе как ей всю кольчугу и кожаное тряпье окатили из ведра, пока он не видел). Дым струился над округлостями крутых заголенных бедер. Сейчас она, наверное, смотрит из телика и тоже видит, что Дут козел.

Гарза прищурился, алчно вперившись в экран:

– Да ты че! Я ей весь свой язык вместо тампона отдам, реально!

Он и диванщики все еще глумливо потешались, когда с пола донесся чуть ли не крик:

– Ох епт!

Их приятель на полу был слово поражен священным ужасом. Приподнявшись на локте, он смотрел не на телик, а на сетчатую дверь, дрожащей рукой указывая на яркий утренний мир снаружи.

– Зацените!

Дут отступил на два шага за диван, почти к кухонному проему. Вместе со всеми его голова повернулась от экрана к сетчатой двери. Оттуда сквозь сетку, заглушая хилые басы от телика, доносилось утробное урчание мощного двигателя.

У тротуара перед домом затормозил красный «корвет». Машина выглядела глянцевой и дорогой даже под слоем дорожной пыли – кабриолет с опущенным верхом. Различался и водитель – женщина, которая потянулась вперед и загасила мотор. Ее светлые волосы, зачесанные назад и спутанные, словно в них до сих пор игрался ветер, казались золотистой вспышкой солнца.

– У‐ух, – утырки спинами вдавились в подушки дивана, надеясь слиться с обивкой.

Женщина вышла из машины (улица от зрелища остановившегося кабриолета, казалось, вымерла) и теперь по потрескавшейся бетонной дорожке шла к входной двери. У Гарзы шары вылупились луковицами; на миг его зрачки прыгнули обратно к телевизору, затем к видению за сетчатой дверью, словно он не мог определиться, что же здесь реальность. Может, и то, и другое?

Женщина была не та, что в телике. Но все равно как модель, сошедшая с того же конвейера. Вместо кольчуги и кожаных лохмашек на ней были раскрашенные джинсы – из сверхмодных, с маленькими молниями для плотного облегания икр, и меховая жакетка, несколько неуместная при здешнем зное – коротюсенькая, чуть ниже лопаток. А под жакеткой была майка настолько откровенного покроя, что подчеркивала изгибы грудей не только спереди, но и с боков. Туфельки без задников цокали по дорожке крошечными пулями, влетающими прямо в дом.

К двери она вышагивала не как та фря с экрана – дескать, «трахни меня»; у этой алые губы были сжаты и решительны.

Подойдя, она постучала по задребезжавшей раме сетчатой двери. Солнцезащитные очки женщина сдвинула на лоб, к зарослям своих золотистых волос. Сделав руку козырьком, она придвинулась к дверной сетке.

– Эй, але…

Гарза с дружками отшатнулись от этого неземного виденья.

Отсюда она могла их видеть.

– Мне здесь кое-кто нужен.

Из маленькой изящной сумочки на лямке она вынула листок бумаги и, поглядев на него, вернулась взглядом в дом.

– Который из вас… Дут?

Прошло мгновение, и имя, словно лист, упало в недвижном воздухе дома. Затем четыре физиономии медленно, с открытыми ртами, повернулись и уставились на Дута – с пола, с откидного кресла и через спинку дивана. Картина глубинного, растерянного изумления. Четыре карикатуры на ошеломленность.

Дут не знал, что это значит и кто она такая. Но он уже чувствовал, что это самый, язви его, величайший момент в его жизни.