Но я человек добродушный, я джентльмен; однако я вижу, что дело серьёзное. Долг прежде всего, ребята. И я голосую — убить.
— Не помнишь меня, сука позорная?
Да уж, бывают в жизни негаданные встречи… Трудно было ожидать, что ревнивый герой-десантник предстанет передо мной четыре года спустя в облике пьяного ментовского старшины.
И тем не менее наше давнее знакомство не объясняло обстоятельств нынешней встречи. Никак не мог Володя опознать меня в водителе промелькнувшего мимо «Дерринджера» и уговорить коллег немедленно пуститься в погоню…
Единственный вариант, приходящий в голову: сегодня утром старый знакомец был среди тех, кто перекрывал импровизированным блок-постом Царскосельскую дорогу. А я, изумлённый появлением на экране Буравчика, пропустил тот момент, когда угодил в объектив мента-папарацци… Володя меня опознал, и запомнил номер машины, и вот теперь случайно увидел её на Московской трассе…
Слишком сложно и слишком надуманно, но более простых объяснений не просматривалось…
Тем временем лейтенант продолжал разговор так, словно и не слышал неуместных слов старшины:
— Разрешите осмотреть салон и багажник?
— А у вас есть санкция прокурора на обыск? — ответил я вопросом на вопрос.
Лейтенант тут же отпасовал мяч мне:
— А у вас там есть, что скрывать?
— Не разрешаю, — отрезал я, прискучив игрой.
И что теперь? Если у лейтенанта имеются обоснованные подозрения, что я перевожу в «Дерринджере» партию наркотиков, или криминальный труп, или даже радоновую бомбу, — он обязан связаться со следственным отделом и вскрыть машину по всей форме, с понятыми и с протоколом. Если же таких подозрений не имеется — должен отпустить с миром и с квитанцией на штраф за превышение скорости.
— Пройдёмте в нашу машину, — отчеканил лейтенант. — Будем разбираться.
А вот этого он говорить не должен был. Не имел права. Все разбирательства между водителями и ДПС должны происходить на вольном воздухе. Закон…
И тут мне вспомнилась одна история. Больше года назад пропал некто Суриков, руководитель темы в НПО «Гранат» — темы, весьма тесно связанной с «Хеопсом». Выехал на своём «рейнджере-999» из Пулкова-27, а в Петербург не приехал…
Всевозможных военных тайн и технических ноу-хау пропавший знал предостаточно, и все занимавшиеся его розыском структуры рыли носом землю, в том числе и служба безопасности «Хеопса» со мною во главе.
Нашли… Мёртвого. Убитого. Задушенного. Оттаял по весне из сугроба неподалёку от Киевского шоссе, совсем рядом с городом. «Рейнджер» канул бесследно. По ходу расследования мне довелось общаться с гувэдэшниками из ОРБ, и выяснилось: похожие преступления последние два года происходят регулярно. Не слишком часто, но именно что регулярно. Каждый раз исчезали новые и дорогие иномарки, причём на оживлённых трассах неподалёку от Питера. Каждый раз водители ехали на них в одиночку. Работала банда, но все оперативно-розыскные мероприятия по её поимке результатов не давали. Машины-ловушки впустую курсировали по пригородным дорогам… Как честно признался мне старлей из ОРБ, оставалось надеяться лишь на то, что чаще всего помогает раскрыть такие глухие преступления: на случайность.
И мне сейчас отчего-то втемяшилось в голову, что эта случайность произошла-таки… Как на грех, со мной и сейчас.
— В машину лезь, падла! — отреагировал старшина Володя на мои сомнения.
Лейтенант одарил его далеко не ласковым взглядом, но вслух повторил ту же самую мысль:
— Садитесь в машину, Юрий Сергеевич.
Да я и не против… Похоже, полюбовно расстаться нам не удастся. А коли уж придётся разбираться по полной программе, то лучше сделать это без свидетелей.
Шагнув к джипу, я впервые пригляделся повнимательнее к последнему, третьему менту. До сих пор он тихо и скромно держался позади, не участвуя в разговоре. И я почти не обращал на него внимания. А зря, персонаж любопытный… Его погоны украшали три «сопли» — сержант, якобы. Но возраст далеко не сержантский, и вид солидный, начальственный, да и серая форма сидела как-то неловко, мешковато, словно бы с чужого плеча. Стоял как-бы-сержант, опираясь одной рукой о крыло джипа, а в другой…
Последние сомнения отпали. В другой руке я разглядел свёрнутый в аккуратную бухточку провод. Шнур от какого-то зарядного устройства — на конце имелся характерный разъём, вставляемый в автомобильный прикуриватель. Именно такой шнур нашли на трупе Сурикова. Затянутый вокруг шеи…
Лейтенант распахнул заднюю дверь, и, едва я сел в джип, тут же втиснулся следом, сдвинув меня на середину сиденья. С другой стороны плюхнулся «сержант». Герой Володя уселся спереди, на водительское сиденье.
Все в сборе, можно бы и начинать. Но я промедлил, предоставляя право первого хода оборотням в погонах. Интересно, сразу приступят к делу или ещё поломают комедию?
Комедия не затянулась.
— А машина-то у вас угнанная, Юрий Сергеевич, — сказал лейтенант так, словно весьма сочувствовал этому обстоятельству. И тут же сменил тон на резкий, командный:
— Руки вперёд протяните!
Звякнули наручники, извлечённые из-под оранжевой накидки, — устаревшего образца, металлические и массивные. «Сержант», не скрываясь, разматывал свой шнур.
Я не стал перечить и протянул руки вперёд. Но на том моя законопослушность и закончилась.
Очередь к единственной работающей кассе круглосуточного гипермаркета оказалась небольшая, человек пять, — но продвигалась крайне медленно. Судя по неловким действиям девчушки-кассирши, работала она здесь не то первый, не то второй день.
За два человека перед Стрельцовым и Людмилой стояла старушка — маленькая, вся какая-то усохшая; в корзине — два пакетика каши быстрого приготовления. И, как полагается старушкам, любительница варить по ночам кашу брюзжала — негромко, под нос, словно бы сама себе, но явно имея в виду аудиторию покупателей. Несла по кочкам нынешнюю власть, нынешние порядки, ну и нынешние цены, конечно… Вспоминала золотой век — богатую, сытую и свободную жизнь тридцатипятилетней давности. Время старушка, впрочем, не конкретизировала, говорила попросту: «при демократах».
— Разве же при демократах очереди были? Да ни за что! Идёшь по улице, а вдоль неё ларьки сплошным рядком — и редко-редко у какого покупатели, и то один-два, не больше — подходи, отоваривайся в своё удовольствие. Так патриоты проклятые всё бульдозерами посносили… Кому мешали те ларьки, спрашивается? И сами деньги зарабатывали, и простым людям польза… На рынках, помню, при демократах айзербуды сидели, да прочий народ южный — мимо прилавка идёшь, так они тебя за рукав: подходи, выбирай, дорогая! — прямо травой под ноги стелются, лишь бы купила что-нибудь… Если поторгуешься, так и вообще чуть не полцены сбросят, — очень уж это дело любили. А нынче? Выгнали чёрных, на всю страну из ящика кричали: «Российские рынки — российскому производителю!» Зашла я тут на Алсуфьевский, черешни внуку купить, видала тех производителей. Раньше ряды от продавцов ломились — а теперь лишь кое-где сидят, ну и зачем было чёрных гнать, спрашивается? Сидит русская фифа за прилавком, губы красит. Я ей: почём черешня, девушка? А она: подождите, я занята! Уж вижу, чем ты занята, пр-р-р-роизводительница расейская… Докрасила, наконец, — восемьсот рублей, говорит. А подешевле? Восемьсот рублей. А если два килограмма? Восемьсот… Заладила, как попугаиха. Купила, что делать… Дома смотрю — так в низ пакета эта стерва гнилой да червивой накидала, сверху хорошей присыпала. Да разве ж при демократах такая черешня на рынках была? Ягодка к ягодке лежала, хоть сейчас на картинку… А деньги нынешние? Разве ж это деньги? При демократах-то зарплату получишь, так хоть в руках её подержать можно. Хочешь — трать, хочешь — нищему в шапку кинь. А нынче цифирьки на экране засветились — вот, мол, твоя пенсия пришла на счёт… Что мне те цифирьки? Деньги мои где, я вас спрашиваю? Кто их крутит-вертит? Вы мне их в руки дайте, я вам говорю! Деньги мои где?! — уже в полный голос спросила старушка у девушки-кассирши.
— Девяносто шесть восемьдесят, — устало ответила та.
Старушка, негодующе фыркнув, протянула смарт, дождалась, пока автомат спишет необходимую сумму, и гордо прошествовала к выходу, унося свою кашу.
— Зато со сдачей теперь не дурят, — послышался сзади рассудительный негромкий голос, явно принадлежавший пожилому мужчине.
— И прежде не дурили, — тех, кто считать умеет! — немедленно откликнулась вальяжная и весьма упитанная дама неопределимого возраста, подталкивающая перед собой тележку, с горой наваленную всевозможными упаковками. Стрельцов подумал, что дама наверняка математический гений, если способна сосчитать в уме общую стоимость своих покупок.
— Да и очередей раньше хватало! — с прежним апломбом продолжала гениальная дама. — В каждом отделе своя касса — настоишься, пока всё купишь!
В разговор вступил не совсем трезвый мужичок:
— Зато пока стоишь, так и прикинешь, чего купить-то, лишнего домой не попрёшь… А теперь, пока до нужной полки дойду, — то одно перед глазами, то второе, то третье, руки сами тянутся, в корзину пихают…
Судя по тому, что в корзине его красовалась лишь одинокая бутылка водки, к стеллажам с продуктом первейшей необходимости этот покупатель прошествовал с крепко зажмуренными глазами.
Дальнейшую дискуссию Стрельцов и Людмила уже не слышали — кассирша, неуверенно нажимая на клавиши, наконец закончила оформлять им покупки.
…Пять лет назад дом-башню в тридцать шесть этажей как раз достраивали, и большая часть квартир в ведомственном доме предназначалась сотрудникам ФСР. Мог рассчитывать на новую служебную жилплощадь и подполковник Стрельцов, да не сложилось, — загремел на Грумант, разжалованный в капитаны.
Он хотел сказать Людмиле, что они вполне могли быть соседями, если бы… Подумал и не сказал ничего. Но вокруг посматривал с любопытством, словно довелось увидеть отдельную грань своей альтернативной, не сложившейся судьбы…
— А ведь тебе досталась квартира на тринадцатом, — сказал Стрельцов, когда лифт закончил отсчитывать этажи и остановился. — Не суеверная?
— На четырнадцатом, — возразила Людмила, выходя с кабины с зеркальными стенками. И в доказательство своих слов указала пальцем на цифры «1» и «4», украшавшие стену.
— Тринадцатый, — упрямился Стрельцов. — Просто нумерация на американский манер — после двенадцатого сразу четырнадцатый. Я следил за цифрами на индикаторе.
— А вот и мимо… Тринадцатый и в самом деле есть, но нежилой. Технический. Насосы там стоят — без них вода на тридцатый шестой не поднимается, и генераторы автономной электростанции, и ещё что-то… Но на лифте так просто туда не попасть, кодовый ключ нужен. Для генеральских апартаментов на трёх последних этажах — тоже.
Стрельцов подумал, что на техническом, без окон и дверей, этаже дома, строившегося при активном участии ФСР, вообще может отыскаться много чего любопытного. Вплоть до звукоизолированной комнаты для допросов с пристрастием.
В квартире Людмилы ничего не свидетельствовало о том, что здесь живёт офицер грозной конторы. Обычное однокомнатное жилище одинокой тридцатилетней женщины…
Хозяйка первым делом прошла в ванную, переодеться. Затем на кухню, пообещав, что поздний ужин будет готов минут через двадцать. Стрельцов, оставшись один, раскрыл принесённую с собой папку с документами, достал досье журналистки Илоны Модзалевич — изучить его так и не успел. Пробегал глазами строчки, с трудом вникая в их смысл: ничего особенного, достаточно стандартная и достаточно успешная карьера… Потом вдруг вернулся ко второму абзацу, прочитал ещё раз, закрыл глаза и задумался: диплом Илона получила в вузе достаточно престижном, хоть и не в государственном, — в Смоленском университете журналистики. А значит…
Что это значит, Стрельцов понять так и не успел. Перед его закрытыми глазами вертелась какая-то дикая мешанина из обрывков сегодняшних встреч и разговоров: белокурая бестия Моргулис сидел отчего-то за столом Барсука, установленным непонятно зачем в притоне моргунов, — и говорил, говорил, говорил что-то, вроде и по-русски, но смысл фраз ускользал, исчезал в то же мгновение, когда они доносились до слуха Стрельцова, а сидевший рядом Жоржик Измайлов понимал всё, и постоянно мерзко подхихикивал, не то над словами Моргулиса, не то над стрельцовским непониманием; а по комнате медленно парили красные пузыри, иногда лопались, разбрызгивались мерзкими липкими кляксами, — и Стрельцов знал, что это кровь Илоны Модзалевич, и не мог взять в толк: почему? отчего? — ведь не её же застрелили в невесомости…
Когда Людмила вкатила в комнату сервировочный столик, уставленный тарелками, её прямой и непосредственный начальник спал, — на тахте, в неловкой позе, полусидя, полулёжа… Несколько листков из папки разлетелись по полу.
Наглость троих ублюдков могла сравниться лишь с их самоуверенностью. Расчёт у них простой и безошибочный: большие шишки, ездящие на дорогих машинах, не станут пытаться силовыми методами противодействовать людям в форме, да ещё пьяным. Позволят надеть на себя наручники, предвкушая, как чуть позже сотрут в порошок дерзких патрульных… А вместо этого получают удавку на шею. Именно удавку — к чему гадить в собственной машине, пользуясь огнестрельным или холодным оружием?
Наручники защёлкнулись — но не на моих руках, на том месте, где запястья находились за долю секунды до того.
Лейтенант, впрочем, уже не смог разглядеть своей промашки. Большим пальцем я ударил его в глаз — сильно, почувствовав, как лопается глазное яблоко. Лейтенант взвыл на удивление тонким, бабьим голосом. Он сейчас наверняка ничего не видел — перед уцелевшим глазом тоже стояла багровая вспышка. И не почувствовал, как я рванул из его обмякших рук наручники.
Хрясь! — массивный браслет наручников вломился в висок лжесержанта. Хрясь! — мучения лейтенанта прекратились.
Старшина Володя оказался всё-таки фальшивым десантником… Либо общение лишь с безответными водителями здорово подпортило ему форму. Свой единственный крохотный шанс — попытаться распахнуть дверцу и убежать — он даже не попытался использовать. Успел лишь обернуться, изумлённо отвесить челюсть да потянуться куда-то в сторону кобуры — так и не дотянувшись. Затем получил свою порцию рауш-наркоза. Но приложил я ему наручниками, на время превратившимися в кастет, куда деликатнее, чем коллегам. Надо немного потолковать по душам…
Несколько минут спустя всё было готово для разговора. Оклемавшийся Володя по-прежнему сидел за рулём, но число степеней свободы у него значительно уменьшилось: горло достаточно туго захлестнула изъятая у «сержанта» удавка, привязанная к подголовнику кресла. Наручники, сковавшие руки, были пропущены сквозь рулевое колесо, а форменный ремень притянул ноги к сиденью.
Я устроился рядом, на пассажирском месте. Кроме нас двоих, живых в джипе не осталось.
— Рассказывай, — приказал я. И коротко перечислил интересующие вопросы:
— Чья придумка, кто ещё в деле. Каналы сбыта машин. Кто эти двое, имена, звания. Почему остановили именно мою машину.
Пришедший в себя старшина прохрипел нечто не совсем разборчивое, но нецензурное, и относящееся не к теме беседы, а к моим душевным и физическим качествам. Затем уже более членораздельно потребовал адвоката.
— Рассказывай, рассказывай… — поощрил его я. — Адвокаты все уже спят. Зачем будить приличных людей ради такого урода, как ты?
Пленник насупился и замолчал. Я достал пачку сигарет (так и таскал её с утра в кармане), вдавил головку прикуривателя — ныне в большинстве машин прикуривателей нет, их гнездо используется лишь как источник питания. Однако в ментовском джипе сие устройство вполне исправно функционировало. Да и табаком попахивало — дорогим, контрабандным, отнюдь не зловонным самосадом.
Володя, искоса наблюдая за моими действиями, перевёл дух. И совершенно напрасно…
Затягивать разговор и искать психологические подходы времени не было. Рация в джипе не включена, и других патрульных машин поблизости быть не должно, насколько я понимаю механику работы этих отморозков… Но бережёного бог бережёт…
Угрожать физическими методами я не стал. Достал раскалившийся прикуриватель, начал было подносить к сигарете — и вместо этого с силой прижал к щеке Володи. Как он взвыл! Аж уши заложило. Как задёргался, чуть не удавив себя шнуром… Отвратно запахло горелым мясом.
— Больно? — спросил я участливо, едва вопли смолкли. — Сейчас ещё больнее будет…
Прикуриватель вновь раскалился, и на сей раз я нацелил его на ширинку серых форменных брюк.
— Какое яйцо тебе менее дорого? Левое или правое?
Изливался Володя торопливо, захлёбываясь словами. Как я подозревал, покойный «сержант» оказался майором, да ещё и начальником штаба отдельного полка ДПС. Идея принадлежала ему, и по его же каналам уходили тачки. А он, Володя, человек маленький, призванный лишь крутить баранку на операциях, и вообще втянули его в грязное дело шантажом и угрозами. Я задал несколько вопросов — отключая, пока они звучали, записывавший допрос встроенный диктофон смарта.
Убийство Сурикова и самом деле оказалось делом рук этой тёплой кампании. А вот о том, кто сидит за рулём «Дерринджера», они не имели понятия… И Володя очень обрадовался, увидев меня, выходящего из машины. Поскольку давно мечтал свести счёты, и даже пытался провести поиск по эмвэдэшной базе адресов — естественно, без успеха, отдыхал я на Валдае под своим именем, но под чужой фамилией…
Смарт, до недавнего времени принадлежавший ныне мёртвому лейтенанту, я оставил в джипе, на видном месте (всё, что касалось меня, в записи отсутствовало).
А Володе прострелил голову из его собственного пистолета.