Никки никогда не находила удовольствия в том, чтобы ругаться матом.

— Нет, — бубнила она, глядя на канал. — Ни при каких обстоятельствах я на это не соглашусь, Петер де Бур. Это решать только нам двоим. — Прохожие оглядывались на нее в недоумении. На тротуаре высилась целая гора скорлупок от фисташек: после встречи с де Буром она опустошила почти весь пакет. Ее язык работал без умолку — она тараторила прямо в пустоту. Так Никки давала выход чувствам: без остановки, ожесточенно, но вполголоса. Никакого мата — это была территория ее отца.

Она расщелкнула еще один орех и разгрызла его передними зубами, поглядывая на здание: — Ну же, выходите! Не можете же вы торчать там весь день. — Между тем уже смеркалось.

Первой из дверей наконец показалась та самая матрона, которая пыталась выставить ее из приемной. Она протиснула свои необъятные телеса на улицу и уселась в машину.

— Аккуратнее за рулем, — пробормотала Никки.

Когда на крыльце показалась следующая компания, она оттолкнулась от фонарного столба. Это были те трое, которых приняли на стажировку. «Кто-то из вас занял мое место!» — прошептала она. Этому счастливчику повезло, что она не знала, кто именно. Пришлось выбирать наугад. Она разгрызла очередную фисташку, присмотрелась к их жестам и решила пойти за самым крупным из мужчин.

За тем, который, судя по всему, проводил больше всего времени перед зеркалом.

Парень был широкоплечим и шествовал по городу так, словно вышагивал по декорациям к вестерну.

Спустя какое-то время он остановился перед витриной на площади Мунтплейн, поправил свои лоснящиеся черные волосы и принялся увлеченно разглядывать приталенный костюм, в котором выглядел бы просто отвратительно. Никки проскользнула у него за спиной, ногтем мизинца выковыряла из передних зубов застрявший кусочек фисташки и встала у соседней витрины, напустив на себя совершенно новое выражение лица. Затем она начала медленно приближаться, делая вид, будто с интересом рассматривает выставленные товары.

— Боже мой! — воскликнула она так громко, что парень от неожиданности стукнулся лбом о стекло.

Он ошарашенно уставился на нее и натянуто улыбнулся только тогда, когда она в третий раз спросила: «Ну как все прошло сегодня?»

— Это ведь ты опоздала с заявкой, да? — Он попытался изобразить сочувствие, хотя ему, скорее всего, было абсолютно плевать.

— Да уж, столько шума из ничего. — Она улыбнулась его каменной физиономии. Парень выпрямился, выпятив грудь, в вырезе рубашки которой красовались густые заросли волос.

Никки слегка дернула головой в сторону: — Ну да ладно, в итоге-то меня все равно приняли.

И вот тут парень проявил неподдельный интерес.

Она не стала отказываться от его приглашения и пожала ему руку, когда он представился Руудом Дейксмой из Роттердама.

Как будто ей было очень нужно знать его имя.

Первые три раза официанты просто игнорировали его попытки сделать заказ. Остальные посетители уже смирились и со скверным обслуживанием, и со своей участью; они сидели и безучастно изучали меню, словно заглядывая в землю обетованную. «Пол из красного дерева здесь точно зря не протирают», — подумала Никки.

Парень снова безуспешно попытался сделать заказ, и улыбка на его лице угасла.

Никки окинула взглядом пунцовые губы официантки, которые лениво смыкались и размыкались, неторопливо пережевывая жвачку, а затем уткнулась в меню — безнадежную мешанину из голландского фритюра и кондитерских изделий, щедро залитых взбитыми сливками и раздутых от подсластителей.

— Мясо кенгуру — единственное мясо, в котором вообще нет холестерина, ты знал? — вызывающе громко произнесла она, но пунцовые губы официантки даже не дрогнули.

Парень растерянно посмотрел на нее. — Ты, наверное, тоже юрист? — наконец выдавил он.

Она резко крутанула головой, издав звук, очень похожий на хруст шейных позвонков, — трюк, которому она научилась еще в школе. Парень аж вздрогнул.

— Нет, у меня диплом маркетолога, — сказала она.

— Серьезно? — Рууд Дейксма как-то глуповато улыбнулся. Затем он предпринял еще одну попытку подозвать официанта.

— Придется тебе попотеть, Рууд. Я имею в виду новую работу, — сказала она и снова хрустнула шеей.

Он опустил руку и дал официантке пронестись мимо с такой скоростью, что оконные стекла зазвенели в своих алюминиевых рамах. Вид у него был восторженный: — «Кристи»! Ну разве это не невероятно? Мы с тобой — и в «Кристи».

— Да уж. — Она криво усмехнулась, напустив на себя серьезность. — Там можно далеко пойти, если ты... в теме.

— В теме? — Парень удивленно приподнял брови. — Ну, я полагаю, тест в «Кристи» это уже доказал!

— Тест? О нем с этого момента можешь вообще забыть.

— Просто вкалывать надо, да?

— Ну да! Но я имела в виду совсем не это. — Никки вытянула губы трубочкой, отчего ее скулы обозначились резче. — То, что пришло мне в голову, скорее... альтернативного толка. — Она снова опустила взгляд на меню.

Теперь любопытство парня разгорелось не на шутку. — А что тогда? Что ты имеешь в виду? — Он попытался разгадать ее игру. — Альтернативного? Методы ведения дел Петера де Бура? Ты о них?

— О его методах, боже упаси! Я не могу представить себе ничего более этичного!

Парень снова недоуменно насупился. Было ясно, что Никки выбрала правильную жертву.

— А вот на личном фронте все иначе, — продолжила она. — Тебе стоит приготовиться к тому, что де Бур будет преследовать тебя, пока ты добровольно не ляжешь к нему в постель. Впрочем, ты и сам скоро это поймешь.

Эффект превзошел все ожидания. У Рууда Дейксмы из Роттердама глаза округлились в два раза. Весь его мир зашатался от одной-единственной фразы.

— Ты же не хочешь сказать... — выдавил он. Он выглядел так, словно отказывался верить услышанному. Словно все, чему его учили до сих пор, внезапно оказалось фальшивкой.

Она усмехнулась про себя. Для столь щекотливой ситуации, в которую она его загнала, готовых ответов не существовало, и единственное, на что его хватило во имя священного инстинкта самосохранения, — это выдавить в ответ натянутую, вымученную улыбку.

— Крупные парни с темными глазами, — очень медленно, под стать его шоковому состоянию, произнесла Никки. — Темные глаза и волосатая грудь. Петер де Бур такое сразу примечает. Если ты в теме, то пойдешь далеко.

Он посмотрел на нее с кривой, натянутой улыбкой: — В теме?

— Да.

— В какой теме? — Его лицо слегка напряглось.

— Да ладно тебе, Рууд. Ты разве не из Роттердама? Разве в Роттердаме не полно парней в кожаных кепках и обтягивающих штанах на каждом углу?

Он заколебался: — Не замечал, по крайней мере.

Она покачала головой: — Выбор за тобой. Либо ты в теме, либо нет.

Его резко очерченные брови взлетели вверх. Затем он бессильно откинулся на спинку стула. — А что, если я... не из таких? — слабо пролепетал он. В его душе бушевал ураган. Жизненные перспективы рушились на глазах. Было видно, что он лихорадочно перебирает варианты: новая прическа, голубые линзы — да что угодно!

Она безжалостно подалась вперед над столом. — Да ладно тебе, парень, — прошептала она. — Подумай сам! Посмотри, скольким женщинам во все времена приходилось прыгать в постель ради священной карьеры. А ты ведь уже практически на полпути к вершине в этой фирме. Представляешь, сколько гребут те, кто забирается на самый верх?

— Не особо. — Он выглядел совершенно растерянным, и деньги его сейчас явно не волновали.

Тем временем официантка у одного из столиков у окна впала в какой-то транс. Она монотонно жевала жвачку и раз за разом разглаживала фартук на бедрах; больше ничего не происходило.

Никки еще раз взглянула на меню, а затем на приунывшего юношу напротив. После этого она выпрямилась и уставилась прямо на официантку. Глубоко вдохнув, она выдала: — Ленивец — самое медлительное животное в мире, барышня, вы знали об этом? Лишь в редких случаях он может развить скорость до ста пятидесяти метров в час! — Последнее предложение она выкрикнула с такой силой, что все присутствующие, включая официантку, определенно обогатились этим знанием.

Она повернулась к Рууду Дейксме: — Он на самом деле настолько ленив, что терпит и не испражняется, пока не пойдет дождь, чтобы все смыло само собой. Невероятно, правда? — Она кивнула — сначала ему, а затем официантке.

У него был несчастный вид. Тем временем официантка наконец пошла на сближение.

— Ну и что заказываем? — Она перестала жевать жвачку и перенесла весь вес на одно бедро, но блокнот для заказов вынимать из кармана фартука не спешила. Она нетерпеливо уставилась на спортивного парня с нахмуренными бровями.

— Пожалуй, ничего, — выдавил он.

Зейдейк — это место, где можно разжиться коксом, шмалью или получить по шее, причем последнее предпочтительно при свете дня, пока толпы туристов еще не заполонили эту узкую улочку. Неизбежный короткий путь от Центрального вокзала Амстердама вел в квартал, где Никки провела всю свою жизнь, — в бурлящий лабиринт порока, шальных денег, затасканных шлюх и дурацких лохотронов, созданных с одной-единственной целью: обобрать до нитки доверчивых зевак и прочих наивных простаков.

Франк, здоровенный, черный как смоль суринамец, стоял на своем обычном месте посреди улицы и не двигался ни на дюйм, кто бы мимо него ни шел. Никки сделала глубокий вдох, пытаясь унять колотящееся сердце. Если бы она хотела разминуться с ним, она выбрала бы другую дорогу.

— Эй, жираф! — крикнул он ей. — Передай своей долбаной сестрице: если через десять минут она не будет здесь, ей больше не придется мечтать о пластической операции, о которой она вечно треплется! — Он презрительно скривил и без того приплюснутый нос. — Про нос её, ну ты в курсе. — Он расслабил лицо, на котором не было и тени улыбки. —Если она не примчится сюда во весь опор, ей и правда придется вправлять нос. — Его глаза были такими же темными, как его дреды.

Лет через десять он, скорее всего, уже года пять как будет гнить в могиле. Никки уповала на статистику. Она его ненавидела.

Она встала прямо перед ним, не выказывая ни малейшего страха, а это было единственное, что он понимал. — Знаешь, что есть у самцов обезьян и крыс, чего нет у тебя, Франк? — Чернокожий амбал угрожающе придвинулся к ней, но она не отступила ни на шаг. — Кость в члене. И знаешь, с кем тебя объединяет это вопиющее отсутствие? Не догадываешься? С самцами гиен, например. У тебя вообще много общего с этими трусливыми, воющими уродами, мразь ты паршивая! — Казалось, на улице воцарилась гробовая тишина. Шестерки Франка отделились от стены, но Никки не отвела взгляд. Они должны видеть, что она не боится, пусть даже это было не совсем так. Они должны усвоить, что им же будет лучше, если они навсегда забудут дорогу к ней и ее семье. Они должны знать: она никогда, ни за что не бросит своих близких. Пусть знают это. А причин им знать не обязательно!

— Так что можешь не утруждаться, Франк. Милле еще и семнадцати нет, она не придёт. Мать глаз с нее не спускает, так что катись-ка ты к черту — просила передать привет. — Вот она и высказала все.

Он железной хваткой вцепился ей в руку, и она поняла, к чему идет дело. Только местным спускали с рук подобные тирады. Поножовщина не была излюбленным приемом Франка, но за дерзость он всегда спрашивал жестко. — Десять минут, Никки-девка. Усекла? — Он вернул ей подачу, и нож мог пока оставаться в кармане.

С колотящимся сердцем Никки вырвала руку. Одного из суринамцев, шагнувших в ее сторону, звали Диди, он жил в ее подъезде. Парень вопросительно посмотрел на Франка и вернулся на свое место у стены дома только тогда, когда вожак отрицательно покачал головой.

Она фыркнула: — Через десять минут, говоришь? Тогда тебе сначала придется перевести свои часы назад, во времена Тридцатилетней войны[10].

Его темные глаза оставались неподвижны. Он, скорее всего, даже не понял, о чем речь, но местная криминальная элита Зейдейка не привыкла комплексовать из-за собственной ограниченности — особенно той, что гулким эхом отдается в их пустых черепных коробках. — Десять минут, — повторил он. — Иначе Милле лучше вообще больше не показываться на улице. Я тебе это обещаю.

«Пожалуй, про Тридцатилетнюю войну можно было и не поминать», — подумала она.

Вонь из квартиры доносилась до самой лестничной площадки. Пятница после полудня была одновременно и финишем, и стартом в еженедельном календаре отца Никки: в это время он откупоривал первую бутылку «Болса», которая, по укоренившейся привычке, служила фундаментом для беспробудного пьянства на выходных и в течение всей следующей недели.

— Не видать тебе работы! — Он злобно уставился на нее и издевательски покачал головой, прекратив это занятие, только когда горлышко бутылки коснулось его губ. Его майка уже была покрыта грязными пятнами слюны.

— Да получила я! — Ни одна из ее сестер даже не соизволила оторвать взгляд от журналов, только Милле, как всегда, робко помахала ей рукой. — Еще как получила, и уж точно не благодаря вам! — крикнула она и ушла в свою комнату. Никто и бровью не повел.

За кухней у матери Никки была крошечная комнатушка, которую она называла своей обителью. В незапамятные времена там была кладовая, но с тех пор как в обиход вошли холодильники, она перетащила туда швейный столик, кружева, гравюры по дереву и прочую милую сердцу дребедень, раз и навсегда приказав всем уважать ее личное пространство.

Это был практически весь ее мир.

Она медленно оторвала взгляд от шитья и посмотрела на Никки сквозь очки, стекла которых за долгие годы помутнели. — Ты не получила работу, Никки, — безучастно произнесла она.

— Неужели это так заметно?

Мать снова опустила голову, принимаясь латать небольшую прореху на ткани.

— Но у меня все еще есть шанс.

Мать даже не улыбнулась: — Ну-ну, Никки.

Они сидели молча, пока брюки не стали выглядеть как новенькие. — Ближайшие пару дней к отцу лучше не подходи, — сказала мать и перекусила нитку зубами.

Никки положила руку ей на плечо — такое хрупкое, но вынесшее столько невзгод и не согнувшееся под их тяжестью. Плечо, которое за долгие годы слишком огрубело, чтобы чувствовать ласку.

— Разве я не сдала экзамены? — Никки убрала руку.

Мать кивнула.

— Разве я не получила высший балл?

Она снова кивнула.

— Значит, и работу эту я получу, ясно?

— Ну хорошо, Никки, раз уж ты так говоришь. Главное — не забывай, откуда ты родом. — Мать посмотрела ей прямо в глаза. Они больше не походили на бушующие вулканы среди снегов, белки стали мутными, с желтизной. — Маркетинг! — Она произнесла это слово так, словно оно было чем-то иллюзорным и грязным. — Девчонка-маркетолог с широким лицом и шафрановой кожей — невиданное зрелище в наших краях, скоро ты сама это поймешь!

— У меня лучшие оценки, мама! В деловом мире ценят именно это.

— Да, да, рассказывай! — Мать повернулась к стене и принялась перебирать потемневшие от времени куклы-обереги, свисавшие с кривых гвоздей. Одна из них — угловатая фигурка с треугольной головой циклопа и крошечным нефритовым глазом.

— Запирай Милле дома, — попросила Никки.

— Что сделать? — Мать мыслями была уже далеко. Деревянная кукла безмолвно улыбалась на ее ладони, и она улыбалась ей в ответ. Комнату окутывал дух первозданных джунглей. Такое случалось часто.

— Франк снова закинул удочки, — сказала Никки.

Выражение лица матери мгновенно изменилось. — Милле сама о себе позаботится!

— Как Беа?

Мать так и не подняла глаз.

Беатрикс, третья из четверых детей, отсутствовала дома больше месяца, пока в один прекрасный день не явилась с порезами на икрах и жуткими кровоподтеками на шее и ключицах. Пустяковые травмы по сравнению с теми побоями, которые нанес ей отец в припадке безумного гнева. В очередной раз подтвердилось, что притча о блудном сыне была ему неведома — а уж притча о блудной дочери и подавно.

Но Беа все-таки вернулась — только это для матери и имело значение, а больше никакого шума из этого события устраивать не стали.

С тех пор Беа перебралась на диван в гостиной, да и то исключительно днем. Здесь она валялась день-деньской, приберегая силы для ночной работы и надеясь, что ее живот каким-то чудом перестанет расти.

О том, кто отец ребенка, никто не заговаривал — пустые разговоры с бесконечным множеством вариантов. Беа никогда не отличалась особой разборчивостью среди уличных девок с канала Кловенирсбургвал.

— Позаботится о себе? Как Беа? — повторила Никки.

Не говоря ни слова, мать потянулась назад и сняла с другого гвоздя лоскут ткани с набивным батиковым рисунком.

— Не думаю, что твои амулеты помогут Милле, мама! Тебе нужно поговорить с ней.

Мать устало посмотрела на нее, но этот взгляд уже много лет не мог остановить Никки. — Вот сама с ней и разговаривай! — прошипела она и поднялась с места.

Когда за ней закрылась дверь, оттуда уже доносился невнятный шепот. На языке, который Никки так и не научилась понимать.

Хотя ни один из четверых детей никогда не знал достатка, у каждого из них была своя комната. Точнее, они делили двадцать один квадратный метр общей площади, разгороженный перегородками из тонкого оргалита с дверями из прессованного картона. В этой своей личной обители Никки села за стол с небольшим компьютерным монитором. Потянув за ручку под столешницей, она выдвинула ящик. Тот был почти пуст.

Маленькая куколка, завернутая в батиковую ткань, скользнула ей в ладонь. Возможно, Милле призывы к тайным силам и не помогли бы, но лично ей они никогда не вредили. Она провела кончиком пальца по узорам на ткани, крепко сжала куклу и гневно раздула ноздри. — Петер де Бур! Тебе не отвертеться! Я вернусь! — Она закрыла глаза. — Клянусь духами предков!

Эти слова приятно щекотали нервы, заставляя почти улыбнуться. Такие клятвы всегда давались ей легко. — Духами Серама клянусь! Завтра ты примешь меня на работу, хочешь ты того или нет! — Она ослабила хватку и бережно расправила на кукле крошечное платьице в синюю крапинку.

Она всегда ее берегла.

Она была привезена издалека.

В звездную ночь 1945 года, устав от нищенского существования, дед Никки бежал с острова Серам, что в Молуккском губернаторстве, забрав с собой всю семью. Он надеялся найти лучшую долю на Яве, в бурлящих котлах Чиребона или Батавии.

Ему, троим другим взрослым и шестерым детям потребовалось почти тридцать месяцев, чтобы кое-как пробраться через весь архипелаг к обетованным городам, которые на поверку не смогли предложить им ничего, кроме лишений и нищеты. Сколько раз их ноги, обмотанные тряпьем и газетами, опухали от теплых муссонных дождей, изливавшихся на землю потоками слез?

Вскоре в живых остались только старшие дети.

Конечным пунктом стала Батавия[11]. Там мать Никки еще до тринадцати лет научилась сама зарабатывать на жизнь, а потом встретила отца Никки.

Рассказывали, будто он походил на бога, когда приютил у себя юную наивную молукканку. Но на деле у матери Никки просто не оставалось иного выбора в той сточной канаве на окраине квартала красных фонарей в Батавии, где она очутилась. Для нее выбор стоял просто: либо за копейки раздвигать ноги круглые сутки, рискуя подхватить сифилис, угодить за решетку, умереть от голода или просто безвременно сгинуть, либо выйти замуж за белого парня, который был настолько пьян, что не смог сказать «нет», когда местный католический священник наконец взял дело в свои руки. И тут уж было абсолютно все равно, походил он на бога или на дьявола. При таких раскладах это уже считалось небывалой удачей — мать часто повторяла эти слова.

Сейчас, тридцать пять лет спустя, ее мать, несмотря на природный ум, в глубине души оставалась все той же наивной девчонкой из диких лесов Серама. Ей было куда привычнее рассуждать о гвоздике и саговых пальмах, чем о надеждах, собственном достоинстве или планах на будущее. Она жила в своем обособленном мире, бесконечно далеком от реальности, которая неумолимо тянула ее детей на дно порока. По крайней мере, так это видела Никки.

Что же касается отца Никки, то «бог», которого он когда-то олицетворял, уже давно повернулся к семье своим копытным задом, а с того дня, как его поймали на воровстве у хозяина и выставили вон, его падение в бездну казалось бесконечным.

Они нажили четверых детей. Карманник, шлюха и шестнадцатилетняя девчонка Милле, которая со дня на день примкнет к Франку и его банде с Зейдейка и станет толкать кокс респектабельным господам в кварталах за Дамраком. Как и Беа, Милле скоро начнет наряжаться потасканной голливудской дивой, крутиться среди мужчин с зализанными назад волосами, которые привычным жестом тянутся во внутренний карман пиджака — Никки это прекрасно знала. Милле предстоит познать все злачные места и теневые стороны города задолго до того, как она повзрослеет настолько, что Франк найдет ей куда более выгодное применение в горизонтальном положении. И это случится очень скоро.

Но прежде всего у них родилась она, Никки, старшая дочь. Нескладная, странная девчонка, которая до сих пор умудрялась лишь попусту тратить время, а теперь еще, как судачили домашние, упустила свою первую настоящую работу, даже не успев к ней приступить.

Именно эти мысли о своем происхождении не давали ей покоя, пока часы отсчитывали время до рассвета. О происхождении, от которого она твердо решила сбежать любой ценой.

Поэтому эта работа должна была достаться ей.