Ночь выдалась невероятно короткой. Солнце стремительно мчалось им навстречу, озаряя золотым светом спящие лица и плывущие далеко внизу облака, как это часто бывает при полетах на восток. Бортпроводники вдруг засуетились и поспешили задернуть последние шторки на окнах, чтобы яркий свет не тревожил сон пассажиров.

Никки была из тех, кого солнце все же разбудило. Она взглянула на часы, пытаясь окончательно проснуться.

В голове по-прежнему кружились невероятные образы.

Плачущая Беа, Милле в гробу глубоко под землей. Ее мать, замахнувшаяся на мужа. Палач, корчащийся от ломки на тюремных нарах.

В конце концов остался только дукун, и он смеялся. Показывал на них всех пальцем, переминался с ноги на ногу на своих высохших конечностях и смеялся.

Ей слышались глубокие, полные серьезности звуки и пронзительный визг страха. Затем очередной луч солнца прорезал полумрак, и она окончательно пришла в себя.

Ее ладонь, влажная от пота, лежала в руке Петера. Она осторожно высвободила ее, стараясь его не разбудить. Дыхание Петера было ровным, лицо — совершенно спокойным, прядь волос упала на лоб.

Она улыбнулась. Вот она — реальность.

Она осторожно потянулась к сумке под сиденьем. — Хотите жевательную резинку? — предложила она соседу, которого, как и ее, разбудил этот внезапный поток света.

Сосед с благодарностью принял предложение.

— А вы знали, что самый первый в мире штрихкод был напечатан как раз на пачке жвачки «Ригли»? — прошептала она.

Сосед с улыбкой покачал головой.

Под крылом проплывали пологие горные хребты. Она понятия не имела, где они сейчас летят, но знала, что скоро под ними снова раскинется лазурное море. Второй раз за какие-то две недели, но теперь — с любимым человеком. Теперь — навсегда.

Внутри разгоралось сильное, жгучее чувство. Оно пока было ей незнакомо, хотя уже пульсировало под самой кожей. Оно стремительно приближалось, но все еще натыкалось на внутреннее сопротивление. По телу разлилось беспокойство. Она снова порылась в сумке, стоявшей на полу у ее ног, и пальцы тут же нащупали кукол.

Сосед наблюдал за тем, как она разворачивает их из батиковой ткани. Затем он указал на свое кольцо: — Моя жена тоже верит в подобные вещи. Она дала мне строгий наказ тереть его при взлете и посадке. Кто знает, может, в случае чего из него явится джинн.

Никки улыбнулась и спрятала кукол между сиденьем и бедром, вытерла ладонь о штанину и осторожно коснуслась руки Петера.

От ее прикосновения он слегка вздрогнул, но тут же снова расслабился и откинул голову на подголовник, глубоко вздыхая в своем чутком сне.

— Я люблю тебя, — прошептала она так тихо, что даже сосед не смог бы расслышать. И Петер ответил ей — но не голосом. Двинулись лишь его губы. Едва различимый шепот, обрывки бессмысленных слов.

По крайней мере, ей так показалось.

В это время бортпроводники закончили закрывать иллюминаторы, и лишь тонкие лучи света прорезали приглушенное неоновое свечение салона. Вдруг Петер снова произнес это слово — на сей раз совершенно отчетливо, после чего резко дернулся и попытался устроиться поудобнее.

Он произнес это слово во сне. Он сказал: «Лея».

Во второй раз за этот перелет ладони Никки стали влажными.

Наконец его голова уютно пристроилась на ее плече. — Лея, — снова пробормотал он.

От этого имени она вздрогнула — так сильно оно подействовало на нее теперь. Движение было столь резким, что Петер открыл глаза.

Он понял, что это она смотрит на него, улыбнулся, вытянул насколько возможно свои длинные ноги, снова припал головой к ее плечу и вдохнул запах ее волос. — Странно, — почти прошептал он. — Мне приснилась маленькая девочка, которую я когда-то знал. Маленькая даякская девочка, о которой я в последнее время частенько вспоминаю. Я впервые увидел ее много-много лет назад. Она сидела на земле под навесом из пальмовых листьев и баюкала на коленях череп своего покойного дедушки.

Он слегка отпрянул, чтобы заглянуть ей в глаза. Он был еще слишком сонным, чтобы заметить ее тревогу.

— Мне снилось, что она отложила череп в сторону, будто это был какой-то символ, поднялась и вдруг превратилась во взрослую женщину. — Он нежно посмотрел на нее. — Прекрасную и обворожительную, совсем как ты, Никки. В ее глазах светилась любовь, она шла мне навстречу, но вдруг схватила меня за запястье одной рукой, а другой оттолкнула. — Он покачал головой и уставился в пустоту с удивлением в глазах. — Никогда прежде мне не снилось ничего подобного.

Никки попыталась улыбнуться. Никогда еще она не видела его таким юным и беззащитным.

Она убрала прядь волос с его лба: — Ее звали Лея, верно?

Его взгляд мгновенно прояснился: — Откуда ты знаешь?

— Ты произнес ее имя во сне.

— Да?

Никки запустила руку под бедро и достала одну из кукол.

— Посмотри на это! — Она раскрыла ладонь, и маленькая деревянная фигурка с треугольной головой уставилась на них своей хитрой ухмылкой и четко очерченным глазом.

Он слегка приподнял брови.

— Эту куклу мне подарила мама в день своей смерти. — Она позволила ему взять фигурку в руки. — Говорят, что такие куклы живые, ты знал об этом? Они живут благодаря душам, обитающим в них. — Она с нежностью посмотрела на куклу. — В этой кукле живут души всех старших дочерей нашего рода на триста лет назад. Всех тех, кто был до меня.

Он вернул ее в ладонь Никки, словно все эти души оказались слишком тяжелой ношей. Хотя взгляд его оставался серьезным, он криво улыбнулся.

— Ну да, Петер. Ниту-ниту, понимаешь. — Она тихо рассмеялась. — В ней живут души ушедших. Почувствуй, какая она теплая, когда я говорю о ней.

— Я почувствовал. — Его взгляд подтверждал это. — Я уже видел подобные куклы. В детстве.

Никки снова полезла под бедро: — А теперь посмотри сюда!

Она раскрыла ладонь, и ее детская куколка улыбнулась им своими жесткими волосами из кокосового волокна, синим пятнышком и пышной юбкой.

Она почувствовала, как Петер вздрогнул при виде нее.

— Смотри! — Она приподняла истлевший жилетик к шее куклы. — Посмотри, что написано под ним. Посмотри, какая тонкая вышивка. Это по-индонезийски. Мама говорила, здесь написано «Лея». Разве это не удивительно, Петер? Здесь написано «Лея».

Это действительно было чудо. На душе у нее стало легко от этой мысли.

Он молчал. Лишь пристально смотрел на нее, пытаясь осознать ее слова, но не произносил ни звука.

— Мама нашла ее в воде во время кораблекрушения в Индонезии много лет назад. Вернее, кукла сама нашла ее: она плавала на поверхности и в конце концов зацепилась за ее одежду. — Никки поднесла куклу к щеке. — Это случилось тогда, когда я потеряла двух братьев.

Петер положил руку ей на плечо, словно прося остановиться. Его губы дрожали, но он по-прежнему молчал. Вместо этого он с крайней осторожностью, стараясь не разбудить соседей, поднялся и достал свою ручную кладь с багажной полки.

Усевшись обратно, он взял ее за руку. Свободной рукой он пошарил в сумке и достал маленький сверток.

— Это Мари подарила мне сегодня днем на прощание.

У нее по спине пробежал мороз.

Это был кисмет, предначертание, рок, судьба. Множество слов для одного и того же необъяснимого понятия, которое само по себе объясняет все.

В его руке лежала кукла, почти точь-в-точь похожая на ее. Те же цвета, та же ткань и та же легкая улыбка. Маленький мальчик-кукла для ее девочки.

Она осторожно положила ладонь поверх пальцев Петера, прижимавших куклу к дорожной сумке.

— Муж Мари, Виллем тен Хаген, прислал ей эту куклу в письме незадолго до того, как покинул Индонезию, — сказал он.

— Это очень странно, Петер. — Так она сказала, но, возможно, не это имела в виду. Наверное, ей хотелось назвать это поразительным совпадением. Ведь так оно и было.

— Это странно, Никки, потому что эти две куклы связаны. Я знаю их, я видел их раньше. Это были куклы Леи, той маленькой девочки из моей деревни, которая мне только что приснилась. Она сама их сделала и почти никогда не выпускала из рук. Они были ее маленькой семьей — малышка Лея и две ее куклы. Виллем тен Хаген, должно быть, купил их у нее, когда она выросла. Одну он отправил Мари, а вторую взял с собой на обратный путь в качестве талисмана. Но это его не спасло: он утонул, как и твои братья. Они ведь возвращались домой на одном и том же корабле и погибли при крушении, понимаешь?

Она отвела его палец от куклы-мальчика. Теперь все стало очевидно. У него на животе тоже было синее пятно.

Она бережно взяла его и положила к себе на колени рядом со своей куколкой, так что они оказались рука об руку.

И тут она увидела: синие пятна совпали. Тонкие, аккуратные черные штрихи на ножках и плечах соединились, обретая новый смысл.

Когда они лежали рядом, рисунок обретал объем. Пятна слились воедино, образовав на груди кукол большую сине-черную бабочку. Крупную сине-черную бабочку, которая словно светилась у нее на коленях. Точь-в-точь такую же, как знак старших дочерей.

Взгляды Петера и Никки встретились. Все было предопределено.

Она прижала кукол к себе, затем слегка раздвинула их и снова положила на колени, поместив между ними деревянную фигурку с треугольной головой и нефритовым глазом, чтобы та не оставалась в одиночестве.

Но это выглядело неправильно.

Тогда она подняла ее и переложила в сторону от этой маленькой пары.

Больше ничто не должно было разделять их.

Она сжала руку Петера и на мгновение прикрыла глаза. — Спасибо, — тихо прошептала она, не обращаясь ни к кому конкретно.

И на нее снизошел покой, позволив обдумать это чудо. То, что два таких человека смогли найти друг друга. Индонезийская девочка, родившаяся в его стране, и белый мужчина, родившийся в ее. То, как они жили каждый в своем мире и мечтали соединить их, и как судьба связала их грезы и детство, похоронив то, что казалось невозможным.

«О да». Она снова почувствовала это поднимающееся в ней чувство. Скоро оно явится ей.

Он сжал ее ладонь, заглянул в глаза и поцеловал. — Никки, — умиротворенно произнес он и умолк. Затем закрыл глаза и затих, покачивая головой в такт низкому гулу самолета, и снова уснул.

И она почувствовала, как это ощущение обретает форму и имя. Наконец-то она это поняла.

Это была четвертая душа старших дочерей. Именно так назвала ее мать в минуту своей кончины. То самое чувство, она была в этом уверена. И оно сделало ее цельной. Никогда еще жизнь и смерть не обретали столь глубокого смысла. Полное, всеобъемлющее переживание, частица рая, ощущение, собравшее воедино все осколки ее души и наполнившее каждую клеточку тела.

Это была четвертая душа старших дочерей. Облегчение. Облегчение от жизни и облегчение от смерти, от того, что скрывается позади и ждет впереди.

И, освободившись от всех мирских тягот, она откинула голову назад, мысленно видя их всех. Они стояли и смотрели на нее с одинаковым мягким выражением лиц. Ее мать, Милле, Беа, Хенк, Диди, Рин и Мари.

Даже ее отец, Марк де Вирес, Рахман и сам дукун выстроились в ряд. Они кротко улыбались ей, будучи частью этой великой игры.

«Так было когда-то, так пребудет и впредь», — сказала бы ее мать.

Никки приоткрыла шторку иллюминатора, сложила ладони и уставилась в бесконечную даль, где море и небо внезапно вспыхнули ярким пламенем, где серебристые волны сливались с туманной дымкой на самой границе земли и небес.

Она сложила ладони — и почувствовала восторг. Сложила ладони — и обрела покой. Сложила ладони — и вознесла благодарность богам, предначертавшим все это сотни лет назад.

Да. Она благодарила богов — искренне и глубоко.

* * *

ПЕРЕВЕДЕНО TELEGRAM-КАНАЛОМ T.ME/KNIGAPEREVODCHIK