После встречи с Рэндольфом Фишером в воскресенье утром Никки вернулась в квартиру в Валлетйесе. Ступеньки на третий этаж казались бесконечными. Внутри привычный уютный аромат кокоса, сандалового дерева и специй давно сменился удушливым запахом парфюмерных экспериментов Беа. Никки какое-то время стояла в комнате Милле и плакала. Плакала об утрате, о пустоте и о плюшевых мишках, которые все так же сидели ровными рядами.

Как же давно их никто не брал на руки. Как давно никто не оставлял следов помады на плакате с Джоном Бон Джови.

В начале второго дня позвонил гробовщик и спросил, не нужно ли обустроить прощальный зал в институте судебно-медицинской экспертизы, чтобы семья могла проститься с малюткой Милле. Он заманчиво объяснял, что это вполне можно успеть сделать в понедельник утром перед похоронами, и обойдется услуга всего в дополнительные 350 гульденов. Зато они установят свои красивые ширмы. Так будет гораздо приличнее.

Она отказалась. У нее просто не было сил. Она уже поняла, что выразить скорбь должным образом — это тяжелый, хлопотный и дорогой процесс, благо гробовщик подробно расписал все детали. Тело нужно обмыть, одеть, подстричь ногти, причесать. В гроб нужно положить идентификационный жетон, в газету дать объявление с благодарностью.

Нужно ехать, нести гроб, молиться, петь, пить поминальный кофе и снова благодарить.

Насколько же проще было развеять прах матери в каком-нибудь глухом уголке илистой реки в Джакарте.

Беа взяла себя в руки и надела темное платье, которое хоть немного скрывало ее вульгарный вид. Она была знакома со священником, проводившим обряд: он знал всех проституток в Валлетйесе и готов был сделать для Беа все что угодно. По крайней мере, он внимательно выслушал пожелание Никки провести панихиду прямо у могилы. Церковь, полная шлюх, мошенников и карманников, казалась Никки слишком душным местом, что бы там ни проповедовал Иисус. Священник пообещал исполнить ее просьбу.

Ближе к вечеру они расклеили объявления о похоронах на стенах домов вдоль самых людных улиц района, выслушав по пути немало сочувственных слов от местных жителей. Никки знала большинство из них. Со всеми ними ей теперь предстояло проститься. Эти бледные, понятные лица с их привычными разговорами и жестами. Неужели их сменят экзотические чужаки вроде Хасана Анаса и Маде Кабибарты? От этой мысли становилось не по себе. Индонезия вдруг показалась бесконечно далекой, и душу затерзали сомнения. Может, мечта, которой она жила все это время, была фальшивкой? Лелеяла ли она ложную иллюзию лишь потому, что любое другое место казалось лучше ее реальности? Было ли все это лишь фантазией, иллюзией, и правда ли, что слепая погоня за мечтой похожа на жизнь лунатика?

Она наклеила очередную ксерокопию объявления на шершавую облупившуюся стену, пока мимо спешили прохожие. Быть может, они тоже находились в вечном поиске, как и она? Никки улыбнулась. Разве запрещено искать счастье? «В мечтах и любви нет ничего невозможного», — прошептала она, почувствовав очередное сочувственное похлопывание по плечу от кого-то из прохожих.

Каждая секунда рождала новые сомнения.

В конце концов она оставила эти улицы и этот день позади с щемящим чувством окончательного прощания.

Позже она успокоилась. Позвонил Петер и сказал, что все прошло успешно. Он собирался заночевать в Харлеме, чтобы присмотреть за Мари, а рано утром ему нужно было заняться делом де Виреса. Все это было вполне разумно, хотя ей не терпелось поскорее увидеть его. Они встретятся на похоронах, а пока у нее и самой дел хватало.

Это была предпоследняя ночь в Амстердаме. Чемоданы стояли наготове.

После некоторых раздумий Никки выбрала семейный участок на кладбище Зоргвлид — там, где под пестрой, облицованной плиткой надгробной стеной покоилась писательница Анни М. Г. Шмидт. Больше всего на свете Милле любила ее книги, именно поэтому она должна лежать там. К черту пять тысяч гульденов за двадцать лет ухода и мелкие расходы на озеленение, и к черту то, что она сама по неисповедимым причинам когда-нибудь может оказаться похороненной здесь же. Далеко от Ньюве Остер Беграфплатс, где обрел свой последний приют прах двадцатидвухлетнего Жака Перка. А ведь когда-то это было ее мечтой: лежать под той же кроной дерева, что и этот поэт-романтик, самый страстный поборник любви.

Теперь этой мечте пришел конец. Никки было все равно. Она выбросила это из головы.

Милле была на первом месте.

Петер позвонил в самый последний момент. Беа уже стояла на лестнице, совсем на себя не похожая. Нужно было столько всего успеть: цветы, священник, могила, могильщик.

Никки тоже плохо соображала, но внимательно вслушивалась в голос Петера. Он говорил взволнованно: сообщил, что нашел Рина в целости и сохранности, и сейчас тот отдыхает в своей постели.

Она прижала руку к груди. Слава богу.

В их разговоре то и дело возникали долгие задумчивые паузы, пока Беа нетерпеливо переминалась с ноги на ногу на площадке. Никки мельком взглянула на нее и заметила, что темное платье больше не натягивается на животе.

С этим они тоже разобрались.

Гроб Милле везли по кладбищенской аллее в белом катафалке «Мерседес», украшенном развевающимися белыми вымпелами с черными крестами.

Хотя был понедельник и день только клонился к вечеру, короли и королевы ночных улиц собрались толпой, и Никки знала почти каждого. Машины сутенеров выстроились ровными рядами вдоль кладбищенской стены, проститутки приехали на автобусе, даже карманники устроили себе выходной. Слух о том, что в Валлетйесе отец убил собственную юную дочь, разлетелся по самым потаенным уголкам этого неспокойного района.

Подобного не прощали. Даже там.

Никки прижалась к Петеру, который крепко обнимал ее за плечи. В своем черном костюме он выглядел как принц на фоне пестро и небрежно одетых гостей в их разномастных нарядах, среди которых явно преобладали ультракороткие юбки.

У могилы никто не произнес ни слова, кроме священника. Тот, судя по всему, не потрудился вникнуть в суть произошедшего и потому просто зачитал проповедь о воскрешении Лазаря.

В толпе послышался глухой ропот, а стоявшие позади люди принялись обрывать цветы с соседних могил.

Бесшумно и зыбко, словно марево над польдерами, эти люди выстроились в длинную, печальную вереницу, держа в руках по цветку.

Когда священник наконец закончил и захлопнул книгу, эта странная процессия пришла в движение. Медленно поплыло мимо могилы то, что посторонний назвал бы отбросами Амстердама. Пышногрудая чернокожая проститутка с Блудстраат, растаманы из компании Диди, сам Диди, торговцы дурью и хозяева борделей. И ковер из цветов, ложившийся на гроб Милле в яме, становился все выше, превращаясь в огромное радужное покрывало.

Беа долго стояла рядом, выпрямившись и уйдя в свои мысли. — Прощай, сестренка! — Она бросила цветок в могилу и опустилась на колени. — Это и от Хенка тоже! — Она наклонилась к гробу, словно желая положить еще один цветок прямо на крышку, закрыла глаза и замерла.

У Никки закружилась голова, небо поплыло перед глазами. Она зажмурилась, пытаясь отгородиться от реальности. Сжав кулаки, она молилась за мать и за Милле. И за тех живых, которых любила.

Петер подхватил ее, не дав упасть. Она снова открыла глаза. Бесконечный синий купол неба с плывущими облаками замер над ней. Торжественно и тихо.

Самым последним к могиле подошел Диди. Он выглядел непривычно серьезным, волосы были гладко причесаны. Свою кожаную тюбетейку он на этот раз оставил дома.

После этого все стали медленно расходиться. Поминального обеда никто не ждал: в их кругу это было не принято.

Никки долго стояла, не зная, как жить дальше. Мысли путались. Сомнения, раскаяние и воспоминания переплелись между собой; трудно было отпустить прошлое, трудно поверить в будущее и в то, что всё наладится, хотя Петер так нежно прижимал ее к себе. Между ними все еще стояла темная воля дукуна. Тень всех тех ужасов, что произошли за последнее время.

— Никки! — Голос звучал так тихо, что она не сразу поняла, откуда он доносится.

Она слегка отстранилась от Петера и обернулась. Он стоял по ту сторону могилы. Бледный как смерть, он словно светился сквозь листву тяжелых осенних крон. Это был Рин. Рин тен Хаген. Взъерошенный, исхудавший и изможденный, сгорбленный от горя, с крошечным букетиком. Шляпу он держал в руке, обнажив свою жалкую шевелюру.

Петер отпустил Никки. Она почувствовала, как он вздрогнул, когда Рин бросил свой букетик в яму. — Прости, Никки. Прости меня, — прошептал Рин над могилой, медленно поднимая на нее глаза. — Это все из-за меня. Если бы не я, ничего бы не случилось.

Она лишь покачала головой: ничего другого она сделать не могла. До этого момента она старалась вообще не думать о том, кто виноват.

Петер обогнул могилу, и она завороженно следила за каждым его движением: за тем, как он обнял своего двоюродного брата, и как Рин вцепился в пиджак Петера, словно теряя опору. — Это моя вина, — шептал обессиленный мужчина. — А ведь я даже не знал ее! Я даже не был с ней знаком, Петер.

Петер взял его лицо в ладони: — Знаешь что, Рин, ты копаешь недостаточно глубоко. Твоей вины здесь нет, уверяю тебя. Я нес это бремя задолго до тебя, а до меня его несли другие, поверь мне. Для меня ты абсолютно чист. А что касается Никки... — Он посмотрел на нее теплыми глазами. — Что касается Никки, — продолжил он, — она думает точно так же. Мы должны нести это вместе.

Это было правдой. Она кивнула, и Рин глубоко вздохнул.

Позади послышались шаги. Подошла Беа, глядя на нее растерянными глазами, словно понимая, что перекресток, на котором она оказалась, может снова увести ее по кругу.

— Подойди, Беа, — позвала Никки.

Беа нерешительно протянула руку.

— Я люблю тебя, сестра. Но теперь, когда меня не будет рядом, ты должна беречь себя, слышишь?

Беа кивнула, глядя под ноги. Было очевидно, что она хочет поступить правильно, но сомневается в своих силах.

— Беа, послушай. Петер позаботился обо мне, а теперь пришел мой черед позаботиться о тебе.

Она видела, как сомнения все глубже овладевают сестрой, пока сама Никки пыталась убедить себя в правильности своего решения. Она хотела отдать Беа всё, что осталось от матери. Оформить квартиру в Валлетйесе на ее имя, дать ребенку образование. Чтобы сестра могла наконец подняться со дна и начать новую жизнь.

— Беа, мама любила тебя, ты знала об этом?

Взгляд Беа стал жестким и трезвым.

— Под плиткой в маминой кладовке лежит фотоальбом, который это доказывает.

Беа прищурилась.

— Она любила нас всех.

— Замолчи, Никки! — Беа произнесла это изо всех сил сдерживаясь. Она отвернулась, шумно выдохнула и замерла, раздувая ноздри. Никки видела это предупреждение, но не понимала его сути.

— Беа, я покажу тебе, как мама смотрела на тебя. Ты увидишь, какими нежными были ее гл...

Беа остановила ее, угрожающе сжав кулак. Кулак уличной девки. Этот кулак мог пустить в ход силу, если требовалось, но Никки не боялась побоев сестры и продолжала: — Ты должна увидеть эти фотографии, Беа, тогда ты все поймешь.

Тогда Беа медленно повернулась к ней. На мгновение она уставилась на дрожащие губы Никки, затем оторвала от них взгляд. — Ты слепа как черт, Никки. Ты всегда была такой святошей. Думаешь, я не видела эти альбомы? Думаешь, я не видела, как мама сидела и листала эти проклятые альбомы, когда я приходила к ней в кладовку в самые тяжелые дни? Думаешь, я не замечала, как она тут же выталкивала меня, чтобы спрятать их? — Уголки ее рта опустились, ноздри снова задрожали.

Беа всё знала. Никки была потрясена. Вся ее картина мира рушилась.

— Да, черт возьми, я знаю всё, так что не пытайся выставить ангелом ни меня, ни мать. — Она наклонилась вперед и выкрикнула следующие слова так громко, что птицы с облегчением вспорхнули из кустов: — Ангелы, черт побери, летают только в раю, а туда не попадем ни ты, ни я, ни кто-либо из нашей проклятой семьи, ясно тебе?

Никки понимала, что чувствует Беа, и потому не ударила ее, хотя больше всего ей хотелось именно этого. Бить, пока скорлупа не треснет и слова не проникнут внутрь. Бить так, как их самих учили лучше всего. Потому что Беа была права: если есть прошлое, есть и будущее. Они неразрывно связаны. Никки придется это принять. Что бы она ни сделала, горечь Беа не исчезнет — да и с чего бы ей исчезать? Деньги просто осядут в карманах наркоторговцев. У нерожденного ребенка не останется ни единого шанса. Если Никки отдаст квартиру Беа, ребенок окажется обречен и наверняка станет наркоманом еще в материнской утробе. Нет, будущее Беа следовало выстраивать маленькими шагами. Наследство Никки должно было пока оставаться нетронутым.

Дрожащими руками она погладила Беа по щеке, сжав ее слишком сильно. Она не могла сдержаться. Это был последний раз, когда она видела это исполненное ненависти лицо — лицо, по щекам которого слезы всё еще тянули тушь усталыми серыми полосами.

Позади Никки захрустел гравий: Петер и Рин подходили ближе. От исходившего от них участия отвращение на лице Беа словно испарилось. Никки так много хотела сказать сестре: что Хенк может выйти из укрытия и теперь, когда Франк мертв, ему больше никто не угрожает; что Беа должна пообещать беречь себя и ради ребенка жить достойно.

Но Никки ничего не сказала. Она лишь смотрела, как Беа бросила последний взгляд в могилу и зашагала по гравийной дорожке, как тени деревьев легли на нее и наконец скрыли из виду.

Рин выступил вперед. Шляпа криво сидела на его белой макушке, всклокоченные брови приподнялись. — Я присмотрю за ними вместо тебя, Никки, обещаю. И за Хенком, и за Беа, и за ее ребенком.

Никки подняла глаза. Пятнистый свет, пробивавшийся сквозь листву, размывал черты его лица.

Значит, и это было решено.

Они шли между надгробиями, держась за руки, наконец одни, если не считать Диди: тот держался поодаль и был занят тем, что оттирал пыль с ботинок.

— Ты справишься? — прошептал Петер.

Она не знала, что смеет ответить, когда он смотрел на нее с такой любовью и доверием.

— Как бы мне хотелось, чтобы всё уже закончилось, — сказала она наконец. — Разве мы не можем отныне просто быть вместе? Поедем со мной домой, Петер. Останься со мной. Не связывайся больше с Марком де Виресом, я этого не вынесу.

— А Бергфельд?

Она вздохнула. — Да, я знаю. Я просто сказала, о чем думаю.

Петер на мгновение остановился. — Когда утром я отвез Рина домой, то потом заехал в банк и перевел деньги на другие счета. В нашей новой жизни мы ни в чем не будем нуждаться, Никки.

Она сжала его руку.

— А потом я поехал в «Кристи». Я хотел предъявить Магде Баккер всё, что о ней узнал. Если Маттейс жив, возможно, она приведет меня к нему, и тогда де Вирес сможет распрощаться с отчетом «Кью-Петрол» и катиться к черту. Понимаешь, я тоже больше не хочу иметь ничего общего с Марком де Виресом. — Он покачал головой, и она ему поверила.

— Но ведь так не получится, — тихо сказала она.

— Магды там не было. Она уже уехала к клиентам и теперь разъезжает, рассказывая о новой структуре «Кристи». Иронично, правда? Деловая женщина.

— А позже? Ты не можешь встретиться с ней позже?

— Я обыскал ящики ее стола в кабинете и не нашел ни единого доказательства того, что она меня предала. И что теперь думать? Договор аренды, который показал де Вирес, вполне может быть поддельным — почему бы и нет? Разве этому человеку вообще можно доверять?

Она пожала плечами. — Что же теперь?

— Я продолжу действовать по собственному плану.

— По твоему плану с Рэндольфом Фишером, хочешь сказать.

— В некоторой степени да. Сейчас я собираюсь съездить на Ван Галенстраат. Там живет один помешанный на компьютерах и электронике парень, который даст мне всё необходимое. Он сделает это в рекордные сроки, у него есть всё — были бы деньги.

— Завтра утром ты поедешь в аэропорт на встречу с де Виресом?

— Да, мы так договорились.

Она некоторое время смотрела на него, потом перевела взгляд на деревья, за которыми исчезла Беа, и назад, на площадку, где уже засыпали могилу Милле. Тут она заметила Диди: он стоял перед колоннами цвета слоновой кости богато украшенного мавзолея и пытался разобрать надписи на мраморных плитах.

— Возьми его с собой. — Она указала назад, на Диди.

— Зачем?

— Ради него и ради меня.

— Ради Диди? — Петер улыбнулся и коснулся кончиком пальца изгиба ее верхней губы. — Ты, случайно, не нашла для Рина еще одно поручение?

Она посмотрела поверх крон деревьев.

— Да, возможно, — нерешительно ответила она.