После того как Диди, Никки и Петер вернулись на автобусе из Маркена, Диди, покачиваясь, доплелся до постели и крепко уснул еще до того, как за ними закрылась дверь шумной квартиры семейства Исса. Он торжественно пообещал им пару дней не прикасаться к косякам, чтобы прийти на похороны Милле в приличном виде, не осквернить своим поведением ни себя, ни церковную службу.

Нечто подобное пообещала и Беа. Она уже выглядела куда более вменяемой, хотя все еще расхаживала в наряде, кричащем о древнейшей профессии, которой она сейчас зарабатывала на жизнь.

Теперь уже каждому было заметно, что живот Беа округляется, и Никки умоляла ее уйти с улицы, чтобы в спокойной обстановке хорошенько обдумать свое положение. Как ни странно, ее слова подействовали. По крайней мере, когда они выходили на лестничную площадку, Беа задумчиво смотрела в кухонное окно.

— Минутку. — Никки попросила Петера подержать ее сумку и на минуту исчезла в квартире, а вернувшись, сунула в сумку какую-то мелкую вещицу.

— Просто кое-что на счастье, — сказала она, и они поехали в Харлем.

Весь оставшийся вечер они пытались утешить Мари. Теперь она не вставала с постели, оплакивая свою жизнь, свои мечты и то будущее, олицетворением которого внезапно стал Рин. Ее пропавший сын Рин. Она ни на секунду не давала покоя окружающим, хватала их за руки и умоляла остаться с ней. Узнав, что они собираются вернуться в Индонезию, Мари замахнулась кулаками на Никки. В то же мгновение она прокляла день, когда родился Петер, и тут же раскаялась. Она просила прощения, понимания, жалости, умоляла взять ее с собой, чтобы умереть там, где небо, море и земля сливаются в одно целое — там, где она родилась и пережила самые счастливые мгновения своей жизни.

Петер поцеловал ее в лоб, тихо отступил и предоставил заботу о ней госпоже Йонк, которая застыла соляным столпом в глубине комнаты.

Добрая старая Йонк. На вид она была более чем измотана. Пока лунный свет скользил по темным черепичным крышам церкви Гроте Керк, они доверительно беседовали, будто знали друг друга всю жизнь, — о том, что готовит им будущее, и о ближайших планах.

Пока они не легли в постель, Никки казалась немного взволнованной. Но затем она расслабилась, наслаждаясь темнотой, и шептала о тонких, как паутинка, крыльях бабочек, порхающих среди теней ушедших поколений. Петер слушал ее. Это было пленительно, завораживающе и, по правде говоря, совершенно непостижимо.

Так они и лежали, убаюканные чувством безопасности, в двуспальной кровати Петера, голова к голове, ощущая близость друг друга, пока ранним воскресным утром не зазвонил телефон.

Никки потянулась к трубке, чтобы не дать ему ответить, а когда не получилось, принялась вслушиваться в его тон и ответы, будто он был ребенком, замышляющим шалость.

— Они хотят, чтобы ты поехал в американское посольство? — прошептала она. — В Гаагу?

Петер, прижимая трубку к уху, покачал головой.

— Скажи «нет», что бы там ни было. — Она погладила его по предплечью, но он все равно ответил согласием.

И вот в воскресенье ближе к полудню они оба стояли у озера Алкмардермер, всего в пятнадцати километрах к северу от его дома в Харлеме, и смотрели на белую виллу.

Никаких латунных вывесок, кованых решеток, флагов или черных дипломатических лимузинов. Лишь первые, предвещающие осень листья медленно опадали на землю.

Рэндольф Фишер встретил их обычным крепким рукопожатием во временной приемной, где не было видно ни американского флага, ни привычной военной охраны.

Фишер был в отличном расположении духа; его твидовый пиджак и клубы трубочного дыма уверенно вели их через анфиладу небольших кабинетов, где плечистые мужчины стучали по клавишам компьютеров с ловкостью первоклассных секретарей.

Здесь была суверенная территория Фишера.

— Сюда, — сказал он, указывая на дверь.

Комната с великолепной лепниной и балконной дверью выходила в просторный, ухоженный сад, который, несмотря на осень, зеленел и кое-где даже пышно цвел.

— Моя гордость, — произнес Фишер. — Не потому, что я сам его разбил, — тут заслуга прежнего владельца, старого купца, ходившего на судах в Индокитай, — а потому, что я понял, в чем отличие именно этого сада от всех остальных садов мира. Вы понимаете это?

Петер уловил символику. Для таких людей, как Фишер, всегда находился сад, который был лучше других. Рай, который нужно защищать.

Фишер сразу перешел к делу: — Откровенно говоря, Петер де Бур, вы и ваша прекрасная спутница доставили нам немало хлопот, но и оказали неоценимую помощь. — На его лице расплылась лисья усмешка. — Даже если вы сами об этом не подозреваете.

Он положил перед ними на стол лист бумаги. — Да, мы не успели добраться до того курдского кафе до вашего исчезновения, де Бур, но все обошлось, и события приняли крайне неожиданный оборот. Вчера во второй половине дня к консульству в Амстердаме прибыл странный кортеж. Разношерстная, мягко говоря, толпа ворвалась внутрь и устроила переполох, пока их не успокоили и не развели по отдельным кабинетам. Вы уже догадались, что это были те самые курды, с которыми вы вчера встречались на Маркене. И как вы думаете, что эти славные ребята привезли нам? Ну конечно, я вижу, что вы в курсе.

Фишер, по всей видимости, обращался к обоим, но всем своим видом показывал, что говорит только с Петером. В результате Никки отвернулась и теперь просто смотрела в окно.

Американец пододвинул бумагу ближе. — Прежде чем мы продолжим, я попрошу вас обоих подписать этот документ. Я требую полной конфиденциальности в отношении вопросов, которых коснусь чуть позже. Надеюсь, мы договоримся об этом. Прошу вас.

Он протянул блестящую авторучку. Петер пробежал глазами текст, который представлял собой обычное обязательство о неразглашении.

Они оба поставили свои подписи.

Рэндольф Фишер улыбнулся: — Благодаря вашим усилиям и переговорному таланту курдов нам передали тридцать девять ящиков с разбившегося в Бейлмермере самолета компании «Эль-Аль». Должен признаться, это превзошло наши самые смелые ожидания, ведь в ящиках содержатся важнейшие химические компоненты и кое-что еще, чего нам и израильтянам так не хватало в последнее время. — Он выпустил струю сизого дыма под грязно-коричневые шторы.

— Вы, верно, имели в виду не «важнейшие», а «опаснейшие»? — заметила Никки, не отрывая взгляда от сада.

Фишер пропустил ее замечание мимо ушей. — Насколько я понимаю, мы получили назад значительную часть груза, потерянного при авиакатастрофе в Бейлмермере. И если не считать того, что безвозвратно сгорело при взрыве и пожаре, теперь мы можем передать израильтянам то, что они тогда утратили.

— Вы имеете в виду то, что они не успели прибрать к рукам сразу после крушения? — Никки села рядом с Петером и взяла его за руку, лежавшую на подлокотнике. — Почему курды отдали этот груз вам? Они что, внезапно переметнулись на сторону израильтян?

— Я как раз перехожу к этому, наберитесь терпения. — Он по-прежнему игнорировал Никки, что раздражало Петера куда больше, чем ее саму. — Естественно, эти курды потребовали ответной услуги, так что нам пришлось потрудиться.

Петер кивнул. Значит, курды все же прислушались к его совету.

— Мы задействовали дипломатические каналы, чтобы обеспечить безопасность курдов и их международных советников на севере Ирака. Так что вскоре из газет можно будет узнать об их эвакуации на наши базы на Гуаме. — Он улыбнулся, словно ожидая аплодисментов, но никто не отреагировал. — Требования курдов были разумными, мы и так планировали сделать нечто подобное, а также предоставить им посильную помощь в живой силе и модернизации техники. — Он достал другую трубку из кармана твидового пиджака. — Короче говоря, мы все это дело утрясли, и все довольны.

«Зачем он нам все это рассказывает?» — спрашивал ее взгляд.

Петер посмотрел в ее глубокие карие глаза и мысленно повторил этот вопрос. — Он говорит лишь то, о чем любой сможет догадаться по газетам в ближайшие дни, — прошептал он в ответ.

Она кивнула. — Hostis humani generis, — произнесла она так отчетливо, что Рэндольф Фишер замер.

— Простите?

— Враги рода человеческого.

— Да, мне знаком этот оборот, но...

— «Отряд 731» в Японии.

— Не совсем понимаю, к чему вы клоните.

— Во время Второй мировой войны японскому командующему, генералу Исии, было поручено вести борьбу против союзных войск с помощью бактериологического оружия.

— Вот как.

Она посмотрела на него ледяным взглядом. Было ясно, что она не позволит этому прожженному ветерану холодной войны диктовать свои условия.

У Петера было множество причин любить ее.

Она немного смягчила свой тон: — Генерал Исии получил приказ и был близок к цели. Во всяком случае, множество военнопленных заразили всякой заразой. — Она сделала паузу перед следующей фразой: — А потом им отрубали головы и прыгали на телах, пока не выжимали всю кровь до капли. Так они получали сырье для работы на благо своей индустрии.

Рэндольф Фишер хмуро посмотрел на нее: — Здесь речь идет совсем о другом.

— Груз на борту самолета «Эль-Аль»? Для чего его собирались использовать? — Она со злостью уставилась на него.

Он промолчал.

Она брезгливо скривила губы. — Вы все одинаковые. Благодарите создателя, что проект генерала Исии запоздал. И молитесь, чтобы ваша судьба сложилась так же благополучно, как его, ведь ему тоже не пришлось расплачиваться за свое паскудство, выражаясь вашим собственным словом. — Она посмотрела на Петера в поисках поддержки.

Он не заставил себя ждать: — Я полагаю, содержимое ящиков в точности соответствует грузовым декларациям, — произнес он. — Рицин и подобные вещества, способные за пару гульденов уничтожить миллионы людей, если применить их должным образом.

Дипломатическое молчание Рэндольфа Фишера было красноречивее тысячи оправданий и опровержений. Петер ненавидел таких людей, как Фишер. Какими бы любезными или — как в случае с Фишером — откровенно комичными они ни казались, он питал отвращение к ним и ко всему, что они олицетворяли. — Дешевое оружие массового поражения не приносит блага, господин Фишер, — сказал он, чувствуя, как дрожит голос. — И неважно, в чьих руках оно находится и насколько готово к применению!

Фишер достал из кармана кисет с табаком. «Ты сам принес мне эту дрянь», — словно говорили его глаза.

Петер попытался поймать переменчивый взгляд Никки, и тут она посмотрела на него. Это был взгляд, который помнишь всю оставшуюся жизнь. Взгляд, продлевающий жизнь. Взгляд, который не спутаешь ни с чем, когда увидишь его. Боже, как он ее любил. Она была как Лея, жемчужина их деревни. Никки, мятежная душа. У нее была возможность промолчать, но она не смогла, и вновь обозначила ту поворотную точку, которая помогала лучше понять самого себя.

Он почувствовал, как гнев и горечь отпускают его, как расслабляется тело. Уже много лет он не ощущал такой ясности. Прошлое осталось позади, а впереди открывался новый путь. И ничто не должно было его омрачить. Пусть Рэндольф Фишер говорит что угодно — Никки права. Он повернулся к американцу: — Зачем мы здесь? — спросил он, следя за тем, как пальцы Фишера разминают табак «Латакия» и плотно набивают его в трубку.

— Видите ли, господин де Бур, когда курды передавали нам ящики — и слава богу, что они это сделали, что бы вы там ни говорили, госпожа Ландсаат, — они также сообщили, где мы можем найти рефрижератор с тремя сильно замерзшими господами. — Он рассмеялся. — Да, один из них замерз настолько, что мы предпочли отогнать фургон на задний двор и оставить его внутри. — Он раскурил трубку. — Так он точно никуда не денется, можно сказать. Зато двое других оказались вполне живы и очень разговорчивы.

— Вы хотите сказать, что Рахман мертв?

— Да, именно так. Хотя носит ли этот человек такое имя на самом деле — вопрос открытый, лично я в этом сомневаюсь. Мы как раз проверяем.

Рахман был мертв. Петер почувствовал, как облегченно вздохнула Никки, но сам не разделял этого чувства. Он прекрасно понимал, к чему клонит Фишер. — Нашей вины в смерти Рахмана нет, вам это понятно? — твердо произнес он. — Совершенно никакой, скорее наоборот.

Тут Никки поняла, куда ведет этот разговор. — Петер пытался спасти жизнь Рахману и остальным, — вмешалась она.

— Ну конечно, — отозвался Фишер радушно, даже слишком радушно. — Я верю вам, госпожа Ландсаат. Хотя уверен, что те маленькие таблетки, которые ваш суринамский друг насильно запихнул в рот этому Рахману, вряд ли благотворно сказались на его шансах выжить.

Петер взял ее за руку. Ладонь была влажной от пота.

Его пытались обвинить в самоубийстве жены и смерти родителей. Ему угрожали расправой над близкими — сначала Мари, затем Рином, потом Никки. И хотя они выбрались из передряги относительно целыми, суровая реальность никуда не делась. Рахман мертв, и они находились рядом, когда это произошло. Что они могли этому противопоставить? Будь он на месте Фишера, он поступил бы так же: зафиксировал бы смерть Рахмана всеми возможными способами. Фотографии, отпечатки пальцев, а может, и аудиозапись их беседы прямо сейчас. Не исключено, что те плечистые парни в соседних кабинетах уже вовсю отправляют собранный компромат в архивы в Штатах. В мире Фишера козлы отпущения ценились на вес золота.

Да, Фишер отлично знал, на чем их держать, и на его лице читалось полное удовлетворение, когда он продолжил: — Обыскав покойного, мы вышли на организатора всей схемы, что подтвердилось и на допросе двух выживших. Его зовут Марк де Вирес. Босс или подставное лицо — смотря как взглянуть. В любом случае, этот господин уже давно был под нашим прицелом, и его прошлое выглядит довольно пестрым.

Фишер повернулся к окну и с восхищением окинул взглядом райский сад. — День, когда вы позвонили нам и начали расспрашивать о Констанде де Вере, стал для нас не самым приятным, вы понимаете это, господин де Бур? — Он резко крутанулся на офисном кресле, так что облако дыма лениво закружилось над его головой. — У Констанда де Вере было много связей, он владел языками и знал слишком много. Он был профессионалом, поэтому было вполне логично поручить ему навести порядок в этой неразберихе на севере Ирака. Мы наделили его полномочиями использовать любые средства, которые он сочтет нужными. Представляете, какой поднялся бы шум, если бы это всплыло? В такой обстановке могло произойти все что угодно, верно? Например, устранение лидера ДПК Барзани или наши сделки с разными сторонами конфликта, которые мы потом нарушали.

Он улыбнулся. — Мы ведь не хотим создания курдского государства, так же как не хотим видеть в Ираке фундаменталистский режим, верно? Статус-кво, при котором ни одна из сторон не имеет перевеса, нас вполне устраивает. Но тут возникла проблема. Констанда де Вере взяли в плен, и если бы он заговорил, многие наши связи рухнули бы. Мы не могли этого допустить. Подобные вещи подрывают стабильность.

Петер отмахнулся от табачного дыма. — И когда я обратился в посольство, до вас вдруг дошло? Вы поняли, что о Констанде де Вере и его миссии знает кто-то еще, кроме вас?

Фишер кивнул: — Именно. И главный вопрос заключался в том, откуда об этом узнали вы, господин де Бур. Нам просто необходимо было это выяснить, ведь вы сами не желали колоться.

Петер покачал головой. Больше всего ему хотелось встать и уйти. — Если бы в тот день вы проявили чуть больше откровенности, господин Фишер, я бы рассказал всё, что мне известно.

Американец развел руками: — Оставим это. Мы вели за вами наблюдение до тех пор, пока в этом был смысл.

Он кивнул своему секретарю, который убрал подписанную ими бумагу. — За эти годы Констанд де Вере успел побывать на службе у французской, иракской, бельгийской и американской дипломатических миссий. Масса грязной работы. Он связывал окружение нынешнего президента Франции с сомнительными поставками оружия Саддаму Хусейну несколько лет назад. — Фишер ногтем мизинца убрал прилипшую к губе крошку табака. — Бо-де-Прованс, помните? И множество подобных грязных делишек. Он проворачивал сделки с оружием в Бельгии, подкупал высокопоставленных чиновников и живо интересовался борьбой за власть в бывших французских и бельгийских колониях в Африке.

Петер заметил, как изменилось лицо Никки. — Вы говорите о нем так, словно он мертв. Это правда?

— Я как раз подхожу к этому, госпожа Ландсаат. Разумеется, все мы хотели бы вернуть де Вере, но, с другой стороны, его смерть в сложившихся обстоятельствах тоже ничему не мешала. В нашем деле такое случается. Вообще-то мы полагали, что Констанд де Вере и его жена Анна были ликвидированы в первые же дни наступления Барзани, и тут появляетесь вы, Петер де Бур, и заявляете обратное. Стоит ли удивляться, что мы решили досконально проверить всю вашу подноготную?

Петер попытался мысленно вернуться в те дни. Все это казалось невероятно далеким. — Возможно, нам следовало объединить усилия? И кстати, кто эти «мы»? На дверях этого дома я никакой вывески не заметил.

Лицо Рэндольфа Фишера снова исказила мимолетная усмешка. Разумеется, он не ответил. — Мы получили записи всех звонков на ваш домашний телефон и с него, господин де Бур. И что же мы обнаружили? Звонок с телефона некоего Марка Франкена де Виреса на ваш номер всего за несколько часов до нашей встречи в Харлеме.

Петер попытался вспомнить: — Я не понимаю, — сказал он.

Никки сжала его ладонь: — Это была я, Петер. Я звонила тебе днем из дома Марка де Виреса, чтобы рассказать, что нашла в его компьютере, помнишь?

— Вы, госпожа Ландсаат? Хм, любопытно. — Фишер обхватил губами мундштук трубки. — В общем, мы зафиксировали этот разговор, и совпадение показалось нам примечательным, ведь телефон был зарегистрирован на нашего старого знакомца Марка Франкена де Виреса. К тому же мы знали, что девичья фамилия матери Констанда де Вере была именно Франкен, а у самого Констанда есть брат по имени Марк де Вере. Отсюда было несложно прийти к выводу, что телефон этого Марка де Вере — он же де Вирес — тоже пора поставить на прослушку. Понимаете логику? — Он перевел дыхание после столь длинного монолога.

— И установить за мной слежку, — добавил Петер. — Но потом вы потеряли ко мне интерес, не так ли? Где вы были, когда на меня напали на улице, а потом притащили в офис де Виреса и избили? И где вы были, когда курды силой увезли меня на Маркен?

Фишер усмехнулся и впервые посмотрел прямо на Никки: — Хотите шоколада, госпожа Ландсаат? — Он протянул ей большую коробку конфет.

Она отодвинула обернутую в целлофан коробку. — Когда вы скажете, что случилось с отцом Денниса, и когда мы сможем уйти?

— Вы куда-то торопитесь, госпожа Ландсаат?

— Да. — Ее голос дрогнул. — Мне нужно похоронить сестру и привести свою жизнь в порядок.

Фишер уважительно кивнул: — Как я уже сказал, мы прослушивали телефон де Виреса, и уже на следующий день перехватили весьма занимательный разговор между сотрудниками иракской разведки и Марком де Виресом. Из этой беседы косвенно следовало, что Констанд де Вере мертв, — а нам только это и требовалось знать. То, что де Виреса заставили поверить, будто это лишь уловка, чтобы обмануть врага — то есть нас, — уже детали. — Он приподнял брови. — В сухом остатке, в чем мы позже окончательно убедились, Констанд действительно погиб.

Она ссутулилась и запустила пальцы в свои прямые черные волосы: — Боже мой, бедный Деннис.

Петер сжал ее руку. Так вот в чем дело. Люди Рэндольфа Фишера следили за ним всего несколько часов. Вот почему американцев не оказалось рядом, когда похитили Бергфельда, и почему они не пришли на помощь, когда на Петера напали Франк и Хенк. Значит, те типы на площади перед собором у его дома были иракцами, как и подозревала Никки.

Он посмотрел на Фишера, который продолжал возиться с трубкой, словно его вообще ничто не волновало. Окажись он перед расстрельным строем, наверняка попросил бы сперва дать ему покурить. Петер смерил его холодным взглядом: — И на этом ваша прослушка и расследование прекратились?

— Да, разумеется. Для нас дело было закрыто — ровно до тех пор, пока не появились курды с ящиками с самолета «Эль-Аль». Ресурсы ограничены в любой сфере, верно? Вам ли этого не знать, господин де Бур, ведь это ваша профессия — знать подобные вещи?

Никки отпустила руку Петера: — Зачем мы здесь?

— Вчера мы задержали в офисе Марка де Виреса, нанимателя тех троих иракцев. Мы подумали, вам будет интересно узнать, что заодно в наши сети попались несколько ваших бывших сотрудников, господин де Бур. — Он извлек лист бумаги из потрепанной папки.

— Вот список: Карин ван Дам, Слоотс, Блок и Ван дер Хаут. Вы ведь их знаете?

Перед глазами Петера всплыли лица людей, которым он когда-то безгранично доверял. — Конечно, — ответил он. — Они работали у меня до позавчерашнего дня. И участвовали в налете де Виреса на мою фирму.

— В сущности, этот де Вирес — любопытный тип, не находите? Весь соткан из противоречий. Пошел в лобовую атаку на человека, от которого сам же хотел получить помощь! — Он иронично улыбнулся. — Мы предъявили замешанным в этом деле сотрудникам «Кристи» обвинения в шпионаже и промышленном шпионаже, что их несказанно расстроило. Могу вас заверить, Карин ван Дам рыдала в три ручья. Что ж, я пригрозил им тюрьмой, полицией и прочими прелестями, о которых эти с виду приличные люди с нечистой совестью очень не любят слушать. В итоге мы отпустили их домой. Впредь они будут сидеть тихо, и я сомневаюсь, что мы или вы когда-нибудь еще о них услышим.

Сидеть тихо! Вот оно, ключевое слово. Это как раз то, что требовалось от них всех — сидеть тихо, иначе... Петер и Никки переглянулись; оба понимали, что к чему. Они оказались заложниками кошмара, который медленно крутится по кругу, лишая человека всякой возможности влиять на собственную судьбу. Это отупляющее оцепенение, разрушающее любые надежды. Рано или поздно это должно было случиться при их роде занятий.

Но вдруг в ней вспыхнула живительная искра бунта. Врожденный сгусток жизненной силы, инстинкта выживания и воли, который заставлял его самого то таять, то каменеть. Аура упорства и воли.

Он видел, что сейчас это прорвется наружу, и ждал.

— Но остается еще де Вирес, — невозмутимо продолжал Фишер. — Он все еще у нас. На мой взгляд, весьма сложный и непростой субъект. Расколоть его было трудно, но когда мы подвели его к рефрижератору на заднем дворе, он сразу обмяк. Не то чтобы мы всерьез собирались запереть его в этой передвижной морозилке, боже упаси, но все же. Откуда ему было знать, кто прикончил Рахмана? — Он сам посмеялся над собственной шуткой. — В общем, окоченевший Рахман произвел на де Виреса сильное впечатление. С тех пор мы получили от него массу полезных и ценных сведений и теперь чувствуем себя в некотором долгу перед вами, де Бур.

Петер пожал плечами. Это что, попытка сблизиться? Сеанс дружелюбия? Зачем ему это?

— Собственно, де Вирес сейчас находится в соседней комнате. Он очень хочет поговорить с вами, де Бур.

— А если у меня нет желания с ним говорить?

— Желание есть. Поверьте, оно у вас точно есть, даже не отрицайте. — Он повернулся к Никки: — Кстати, у меня есть небольшая весточка и для вас, госпожа Ландсаат.

Нужно было приглядеться, чтобы заметить, какой горькой была ее улыбка.

— Вам просил передать привет Деннис де Вере, сын Констанда де Вере, вы ведь его знаете. Он просил вручить вам вот это.

Он достал клочок бумаги из своей потрепанной папки и протянул ей.

Какое-то время она сидела неподвижно, глядя на рисунок, лежавший у нее на коленях. Петер наклонился к ней и разглядел взъерошенную головку с раскосыми глазами, торчащую из бесформенного светло-коричневого пятна.

— Это наш с Деннисом рисунок. Это он сидит в корзине для белья и играет в прятки, — тихо произнесла она.

— В данную минуту мать Денниса де Вере находится на Гуаме. — Рэндольф Фишер положил трубку в пепельницу, вытянул ноги из-под стола, скрестил их и принялся покачивать носком туфли, словно сидел перед телевизором в воскресный день. Он полностью контролировал ситуацию. — Ее допросили сразу по прибытии на остров. Там она и узнала, что ее деверь Марк де Вирес задержан, и попросила нас посадить ее сына на самолет до Токио. — Он сверился с часами. — Мальчик уже летит туда. Вы можете сообщить об этом де Виресу, господин де Бур.

— Зачем мне это делать?

— Это обрадует де Виреса.

— И что?

— У вас появится отличный козырь для сделки, не так ли? Разве не к этому все всегда сводится?

Пульс участился. Петер понял, к чему тот клонит.

И тут последовал удар. Глаза Фишера сузились, сделавшись похожими на лисьи: — Что-то мне подсказывает, что у Марка де Виреса были к вам и другие требования, помимо возврата ящиков с самолета «Эль-Аль», я прав?

— Вы ведь наверняка знаете ответ.

— И да, и нет. Но, пожалуй, нам стоит уделить этой детали некоторое внимание, прежде чем двигаться дальше по нашему плану.

В то же мгновение Никки подскочила на стуле, как чертик из табакерки: — Он собирается отпустить де Виреса, Петер, ты разве не видишь?

Петер кивнул. Разумеется, она была права.

Фишер посмотрел сквозь нее на стену: — А что вы предлагаете нам сделать, госпожа Ландсаат? Мы находимся в цивилизованной стране и не можем привлечь его за то, чего никогда не происходило.

— Никогда не происходило?! Эти ублюдки дважды пытались меня убить. Моя сестра мертва, еще двое бесследно исчезли. Что, черт возьми, значит ваше «никогда не происходило»?

— Де Вирес не отдавал приказов совершать эти преступления, если вы клоните к этому. Все делал Рахман, у нас есть показания его людей, а Рахман сейчас не доставит нам хлопот. О нем позаботились... курды. — Он позволил себе улыбнуться. — Когда я говорю «никогда не происходило», я имею в виду исключительно обстоятельства авиакатастрофы и то, что случилось с грузом после нее.

— «Никогда не происходило», значит. И теперь вы можете преспокойно уйти с этой мерзостью, что была в самолете, чтобы это паскудство продолжалось вечно. — Она стукнула кулаком по столу так, что подставка для скрепок, настольная лампа и трубка Фишера задрожали. — Послушайте меня! Сказать «никогда не происходило» можно только в том случае, если все будут молчать в тряпочку.

Рэндольф Фишер начал терять терпение: — И вы думаете, кто-то станет говорить?

— А что помешает мне обратиться в газеты или к властям? Или вы планируете продолжить дело Рахмана? Может, мне тоже пора отправиться в рефрижератор?

Попытки Фишера ее успокоить провалились.

— Вы еще смеете затыкать мне рот! — крикнула она.

Фишер отложил трубку: — Милая госпожа Ландсаат, я не думаю, что вам с Петером де Буром есть в чем упрекнуть других. Да, сейчас мы сидим по разные стороны стола, но с тем же успехом могли бы сидеть по одну. Это лишь вопрос случайности. Мы все просто стараемся выполнять свою работу как можно лучше, не так ли?

Петер хотел было возразить, но понял, что поздно. Фишер загнал ее в угол. Она стояла молча, борясь с собой. Несколько недель назад она могла бы назвать себя свободной от всего этого, но за прошедшее время оказалась в плену духа «Кристи» — духа Петера, и было видно, как ее мучит это осознание. Мучит так же, как мучило Петера понимание того, во что он ее втянул.

— Черт возьми, нет! — тихо произнесла она. — Черта с два, ублюдок! Я никогда не стану наживаться на чужой смерти. То, что произошло в Бейлмермере — это международное преступление, как ни крути, и этому пора положить конец.

— Преступление? Откуда вам знать?

— Я могу это сопоставить.

— Доказательства?

— Доказательства? Вы хотите, чтобы я доказала, что Земля круглая? Для этого есть специалисты. — Она медленно поднялась и сделала шаг к вытянутым ногам Фишера. — Де Виреса нельзя просто так отпускать, слышите?

Но Фишер не вслушивался, а Петер ждал. Ждал взрыва Никки. Однако того, что произошло дальше, он никак не ожидал.

Она сделала шаг вперед и ударила. Точный, сильный пинок носком прямо в голень Фишера.

Хорошо, что Фишер к тому времени отложил трубку — рот у него открылся невероятно широко. Лицо его исказилось от дикой боли, он буквально оцепенел, и тут она пнула его еще раз.

Фишер издал нечленораздельный вопль, и в ту же секунду коридор за дверью заполнился молодыми тренированными парнями, чьи плечи едва протискивались в дверной проем.

— Все нормально, — хрипло выдавил Фишер, схватившись за ушибленную ногу и пытаясь перевести дыхание.

Она дала ему посидеть, пока к его лицу не вернулся нормальный цвет, и даже распахнула окно, чтобы впустить свежего воздуха.

Комнату наполнил прохладный и чистый осенний ветер.

Она холодно взглянула на него: — Теперь вы меня слушаете?

Он выглядел разъяренным, но нехотя кивнул.

Тут последовала новая неожиданность. Откуда она ее достала — из заднего кармана или из сумки, Петер не заметил, — но вдруг в ее протянутой руке оказалась наклейка. Одна из тех самых этикеток с ящиков из Бейлмермера.

Она с силой шлепнула ее на стол перед Фишером, который изо всех сил пытался сосредоточиться. Он взял наклейку, покрутил в руках и осторожно положил обратно на стол. — И что дальше? — с трудом спросил он.

— У меня есть еще. Много! Они спрятаны в надежных местах. И я позаботилась о том, чтобы об этом знали и другие люди, помимо нас с Петером. Я написала подробный отчет, который лежит вместе с остальными наклейками.

«Впечатляет, хоть и неправда», — подумал Петер.

— Вся история целиком, — продолжала она. — Любая газета с радостью за нее ухватится. — Ее глаза сверкнули. — Его нельзя просто так отпускать, вы слышите?

Было очевидно, что Фишер растерян. Он перевел взгляд с наклейки, убрал руки от ноющей голени и засунул их в карманы пиджака. Было видно, что больше всего ему хочется промолчать. Петер хорошо знал эти моменты замешательства.

— Если вы еще раз меня ударите, Никки Ландсаат, обещаю, что вы составите компанию Рахману. Холод быстро остудит ваш пыл. Вам все ясно? — Он окинул ее взглядом, но, не будучи уверенным в своих силах, благоразумно убрал ноги поглубже под стол. — Мы не собираемся отпускать де Виреса просто так. В этом-то и вся суть. Сам по себе де Вирес безвреден, но люди, стоящие за ним, смертельно опасны. Установив за ним умеренное наблюдение, мы сможем в следующий раз сработать на опережение.

— Умеренное наблюдение — чушь собачья! Если вы позволите ему разгуливать по улицам Голландии, я пойду в прессу, обещаю вам. Вы увидите громкие заголовки об авиакатастрофе в Бейлмермере, о химическом оружии, рицине и всей этой грязи. И в статье будут названы имена. Ф-И-Ш-Е-Р — вы ведь так пишете свою фамилию?

— Я бы советовал вам этого не делать, госпожа Ландсаат. Нам необходима конфиденциальность, понимаете? Если мы начнем раздувать подобные дела, это вызовет цепную реакцию. Прессу нельзя сюда вмешивать. То, что произошло в Бейлмермере, и то, с чем столкнулись вы и Петер де Бур, попросту не может существовать в реальности. Этого не должно быть, ясно?

В этот момент Петер поднял руку, привлекая ее внимание, и встретился с ней глазами. Она была в ярости, настоящей ярости, но одного взгляда хватило, чтобы она успокоилась.

Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы она поняла: им придется отпустить де Виреса. Не ради Фишера и не ради спокойствия публики, а исключительно ради самого Петера. Иначе сделка не состоится. Ведь им еще нужно было думать о Рине, Маттейсе и Мари.

Она кивнула и подошла ближе к открытому окну. Запрокинув голову, она вдохнула свежий воздух. Бледное солнце озарило ее прекрасный силуэт.

Затем открыла глаза и уставилась в сад. Было видно, как сильно она взволнована. Казалось, в ее мыслях проносилось всё: последние безумные дни, Милле, случай в телефонной будке, Индонезия, покой, свобода, будущее.

На секунду показалось, что внутренняя борьба дается ей слишком тяжело. Будто она может покачнуться и рухнуть вниз. И будто она сама этого хочет.

И тут произошло нечто удивительное. Она прищурилась, следя за какой-то точкой за окном, невидимой для Петера. Проводив ее взглядом, она протянула открытую ладонь, и точка опустилась прямо на нее.

Петер затаил дыхание. Это было крошечное, невзрачное создание. Бабочка с блеклыми зубчатыми крылышками примостилась на ее ладони, и вся горечь мгновенно сошла с лица Никки.

— В это время года они приносят удачу, — прошептала она. Казалось, мыслями она была где-то очень далеко.

Петер повернулся к Фишеру: — Советую вам отнестись к ее словам серьезно. Марк де Вирес должен быть наказан. Возможно, вы не можете держать его здесь, но есть и другие варианты.

Он заметил, как Фишер вынул руку из кармана пиджака, готовый наконец его выслушать.

Что ж, игра пошла по его правилам.

Рэндольф Фишер предложил отвезти Никки в город на машине, и она согласилась.

Петер и Никки обнялись на подъездной дорожке. — Все это кажется слишком сложным! — прошептала она, обдав его горячим дыханием. — Я никому из них не верю, Петер. Ни де Виресу, ни Рэндольфу Фишеру, ни этим широкоплечим пай-мальчикам, которые так и снуют по дому. Ты уверен, что не хочешь просто поехать со мной и собраться в дорогу?

Он заверил ее от всего сердца, что больше всего на свете мечтает именно об этом, но не может остановиться, пока не прояснится судьба Рина и Маттейса Бергфельда. Она понимала его правоту, ведь теперь, когда Петер изложил свои требования и план, Фишер согласился на все условия.

Он отпустил ее с большой неохотой. В ближайшие несколько дней им обоим предстояло многое успеть.