Он пришел к ней еще до восхода солнца, пока пятничная суета не успела захлестнуть центр города, и она обняла его так, словно они всю жизнь любили друг друга и встретились вновь после долгой разлуки.

Она тоже не спала всю ночь, но ее лицо буквально светилось от счастья.

Ровно до тех пор, пока он не рассказал о случившемся.

После того как люди Марка де Виреса высадили Петера на Дворцовой площади, он поймал такси до дома. С момента исчезновения Маттейса Бергфельда прошло больше суток, и теперь Петеру во что бы то ни стало нужно было выяснить, не постигла ли Рина та же участь.

Он видел, на что они способны. Рахман спрашивал де Виреса, стоит ли прикончить Франка и Хенка — и пусть тот отказался, само упоминание об этом говорило о многом.

Когда он добрался до дома в Харлеме, окна были темны, а все двери на втором этаже плотно заперты.

Сначала он заглянул в комнату Рина: судя по царившему там привычному хаосу, в этот вечер хозяина в ней не было. Тогда он вошел к Мари.

Она рассказала обо всем с испугом в глазах. Рассказала, как слышала шум и приглушенные крики из подвала, а затем возню в прихожей. Потом захлопнулась входная дверь, и она осталась одна.

Значит, все подтвердилось. Они схватили Рина.

Он попытался успокоить ее, переводя разговор на пустяки, и просидел у ее постели полночи. Она даже не заметила его разбитого лица и усталых глаз. Бедная, наивная Мари просто искала душевного покоя и почти обрела его.

Затем он снова отправился в город. К Никки.

На неубранной постели Никки лежали четыре раскрытых фотоальбома. Она смахнула их на пол, притянула Петера к себе и, прижавшись лицом к его лицу, рассказала об аресте отца и о найденных снимках.

«Мы со всем справимся!» — подумал он, зарываясь лицом в ее пахнущие свежестью волосы. Она должна стать его навсегда, это было единственное, ради чего стоило жить.

Потом она повела его в кладовую и показала очертания бабочки на треснувших плитках пола и безделушки на стенах. Облупившиеся ритуальные куклы, висевшие повсюду, лоскуты батика, запах сушеных кокосовых волокон и трав вызвали у него щемящее чувство дежавю.

Да, этот крошечный мирок, воссозданный матерью Никки, буквально ошеломил его. Он казался бедным и одновременно невероятно богатым — совсем не похожим на то, к чему он привык.

Какое-то время они стояли в объятиях друг друга, увлеченные новыми жизненными возможностями, близостью друг друга и манящим миром кладовой. Никки почти не спрашивала о подробностях того, что произошло ночью. Вместо этого она прикладывала влажные прохладные компрессы к ссадинам и кровоподтекам на его шее и лбу и целовала его так нежно, что усталость и изнеможение почти полностью отступили. Даже рассказ Петера о том, как жестоко Рахман и его прихвостни обошлись с Франком и особенно с ее братом, казалось, мало ее задел. Лишь когда он упомянул об участи Рина, на ее лбу пролегли глубокие морщины. Она ведь и сама на собственной шкуре испытала, на что способны Рахман и его подручные. Невинных они не щадили.

Он обнимал ее какое-то время, давая выговориться о Милле, и пообещал пойти вместе с ней к гробовщику, чтобы договориться о похоронах сестры.

Затем они медленно пошли по улицам, взявшись за руки.

У гробовщика все прошло тихо, без лишних слов. Никакой пышности, скромный гроб за пятьсот двадцать гульденов и небольшой камень. Никки держалась хорошо, но вдруг показалась ему совсем юной и беззащитной.

После этого он вкратце обрисовал задачу, которую де Вирес поручил ему решить в столь сжатые сроки. Загадку катастрофы в Бейлмермере. И они принялись за дело.

Петер отлично программировал, но когда дело доходило до поиска в Интернете, на фоне Никки любой казался дилетантом. Она ввела несколько ключевых слов, за секунду проанализировала результаты, ввела новые, и меньше чем через полчаса перед ними прояснилась большая часть событий, связанных с катастрофой в Бейлмермере.

Это была самая страшная авиакатастрофа в истории Нидерландов.

Большинство людей смотрели спортивную трансляцию по телевизору, когда эфир прервали экстренным сообщением. Комментатор предположил, что погибших может быть очень много.

За считаные часы этот район наводнили журналисты со всего мира. В истории голландской прессы шире освещались разве что отречение королевы Юлианы, коронация Беатрикс и последовавшие за ней беспорядки, устроенные амстердамскими сквоттерами, требовавшими жилья вместо празднований.

Катастрофа в Бейлмермере 4 октября 1992 года предстала перед ними как траурное зрелище, шквал звуков и кадров с обезумевшими от горя людьми, плачущими родственниками и паникующими добровольцами, которые тщетно пытались вызволить пострадавших из-под гор искореженной арматуры и битого бетона.

Произошло нечто совершенно немыслимое, и обычные люди падали на колени, благодаря всевышнего за то, что беда обошла их стороной.

Но, как часто бывает в подобном кошмаре, многие скрытые детали катастрофы остались без внимания. Ведь речь шла не просто об упавшем на дом самолете и множестве оборвавшихся жизней. Здесь скрывалось нечто иное.

То, о чем Петер до сегодняшнего дня даже не подозревал.

Грузовой лайнер врезался в угловую многоэтажку точно в месте стыка секций. Это был десятиэтажный дом с галереями и балконами, типичный для этого спального района. Теперь его центральную часть срезало, словно кусок торта, оставив зияющую брешь и дымящуюся десятиметровую груду бетона.

Бейлмермер нельзя назвать элитным пригородом Амстердама. Подавляющее большинство жителей района не смогли бы подтвердить свою родословную даже на пару десятилетий назад. Для нелегальных иммигрантов этот район служил убежищем, где на них никто не смотрел косо, а до промышленных зон было рукой подать. Но даже там, где железнодорожные пути пролегали сквозь хаотичные архитектурные нагромождения, чувствовалась привычная голландская аккуратность: каждый свободный клочок земли старались озеленить или приспособить под выпас животных.

В тот день этот зеленый оазис Бейлмермера перестал существовать. Обезумевшие от страха люди прыгали с балконов и галерей, спасаясь от огненного ада. Крики, боль, смерть, покрытые потом пожарные, нескончаемый поток машин скорой помощи, группы людей, оказывающих первую помощь прямо на траве, вертолеты и толпы потрясенных зевак, пытающихся осознать случившееся.

И были другие. Неизвестные спасатели в белых костюмах, которые группами беззвучно и почти незаметно собирали обломки. Они исчезали так же внезапно, как и появлялись.

Ходили слухи, что они искали черный ящик, фиксирующий все параметры полета, и, судя по всему, им удалось его забрать. Во всяком случае, прибор так и не нашли, что явилось беспрецедентным случаем в долгой истории эксплуатации Боингов-747.

Позже выяснилось, что пропал не только черный ящик, но и погрузочный манифест, который один из местных жителей подобрал и передал полиции под прицелом телекамер местной студии.

На следующий день документ исчез. Кто-то очень торопился в тот проклятый день и следующую за ним ночь.

В последующие дни жители района стали жаловаться на здоровье. Врачи фиксировали необъяснимые симптомы: депрессию, хроническую усталость, боли в суставах и мышцах. Недомогание почувствовали также некоторые сотрудники авиакомпании КЛМ и пожарные. Власти списывали это на посттравматический синдром, другие винили токсичные газы от сгоревшего авиатоплива.

Объяснения звучали логично, однако диагнозы оставались размытыми, а ведь к болезни могли привести различные ядовитые компоненты. Очевидным казалось лишь одно: часть этих людей получила дозу радиоактивного облучения.

Никки и Петер переглянулись. Прочитав следующие статьи, они перестали удивляться.

Любой авиатехник знает, что обеднённый уран из-за своей высокой плотности является идеальным противовесом в хвостовом оперении больших джамбо-джетов. Уже в 1993 году, спустя несколько месяцев после катастрофы, было создано несколько комиссий для оценки рисков использования урана в качестве балласта при авариях. Результаты оказались скромными: никаких конкретных мер по запрету или ограничению использования этого опасного элемента принято не было.

Никки быстро отыскала сухие факты.

Потерпевший крушение самолет нес не менее двухсот семидесяти пяти килограммов обеднённого урана в хвостовом оперении, а в грузовых отсеках могло находиться гораздо больше подобных материалов. В конечном счете власти так и не смогли отчитаться о судьбе значительной части груза. Более двадцати тонн попросту испарились. В том самолете перевозилось немало ценного и опасного, вокруг чего и строились все последующие загадочные события. И вот теперь перед Петером стояла эта невыполнимая, навязанная де Виресом задача: найти тех самых, по всей видимости, простых обывателей, которые собирали ящики сразу после крушения.

Он посмотрел на Никки: она укладывала сумку, а затем натянула теплый свитер. Она выглядела решительной и невероятно притягательной, когда протянула ему руку.

— Пошли, — сказала она. — Нам нужно съездить в Бейлмермер и поговорить с людьми.

Район было не так-то просто отыскать. Доехать на юго-восток города до лабиринтов Бейлмермера не составило труда, но оказавшись внутри, они совершенно заблудились. Все многоэтажки были похожи друг на друга, прямые длинные улицы казались бесконечными, а дорожные указатели — совершенно бесполезными.

— Почему бы нам просто не остановиться и не спросить дорогу у этих двух липучек сзади? — Она указала назад, на белый «Опель», державшийся почти в сотне метров от них с тех пор, как они выехали из центра. Петер кивнул. Если кто и знал, где нужно искать, так это, пожалуй, люди Марка де Виреса.

— Нет, постой. Посмотри на него. — Она кивнула на седовласого суринамца, стоявшего на автобусной остановке.

Старик сквозь толстые стекла очков уставился на их дорогую машину и отвернулся, когда Никки опустила стекло.

Петер взглянул в зеркало заднего вида. — Автобус подходит, поехали. Он все равно не станет с нами разговаривать.

— Нет, проедь чуть вперед и подожди.

Никки выскочила из машины и заговорила с мужчиной, но тот лишь покачал головой.

Тогда она достала распечатку снимка разрушенного дома и показала ему. Старик снова мотнул головой, но взгляд отвести не смог. На его лице отразилось явное нежелание общаться, морщины стали глубже, и пока он переводил взгляд с ужасной фотографии на подъезжающий с шипением тормозов автобус, его губы непрерывно беззвучно шевелились, словно шепча заклинание.

— Ничего не вышло? — спросил Петер, когда она вернулась в салон, а автобус тронулся.

— Нет. Но его явно задело это фото.

— Да, я заметил.

Петер включил передачу, и вдруг автобус резко затормозил прямо перед ними посреди дороги.

— Езжайте за нами! — крикнул старик из задней двери автобуса и скрылся внутри.

— Отлично, — прошептала Никки.

Они следовали за автобусом несколько сотен метров по бульвару, повернули направо и проехали еще немного по такой же прямой асфальтированной дороге. В заднем стекле автобуса то и дело мелькали любопытные лица пассажиров, а дети весело махали им руками. Затем автобус снова притормозил. Из него вышел только старик. Пока автобус ждал его, он указал на группу многоэтажек: — Вот это комплекс «Крёйтберг». Припаркуйтесь здесь у таунхаусов, перейдите через газон вон туда, пройдите вдоль канала и поднимитесь на первый мост. В центре увидите открытую площадку. Там все и случилось. Найдете мемориал, его ни с чем не спутаешь. Если что, спросите у прохожих.

И он запрыгнул обратно в автобус, даже не попрощавшись.

— Интересно, что он сказал водителю? — улыбнулась Никки, маша рукой пассажирам, в то время как белый «Опель» позади них сдавал назад на парковку.

Им пришлось спросить дорогу у прохожего, прежде чем они вышли к площади, где бригада рабочих достраивала памятник.

Никки остановилась у мемориала. Он напоминал длинный забор или заднюю стенку автобусной остановки. Если бы не надписи на прозрачных акриловых панелях, составлявшие строфы памятного стихотворения, мемориал казался бы таким же унылым и безликим, как и большинство подобных сооружений.

Табличка, наполовину укрытая полиэтиленовым пакетом, гласила, что мемориальный парк будет открыт 4 октября 1996 года — ровно через две недели, в четвертую годовщину трагедии.

По другую сторону монумента высилась старая береза с вырезанными крупными буквами «KLV». У подножия дерева в грунте выстроились в ряд десятки горшков с цветами. К краям клумбы шурупами были прикручены стихи в пластиковых кармашках — трогательные послания живых погибшим.

Никки завороженно смотрела на стихи и на детские мягкие игрушки, оставленные у дерева и напитавшиеся влагой от сырой земли. Затем она повернулась к плитам и прочитала несколько строчек вслух:

— «...с маленькой ракушкой с побережья Суматры...»

— «...мой друг мертв — или он еще жив...»

— «...маленькая и красная, словно капля крови!»

Лицо ее помрачнело. — Это случилось прямо здесь? — спросила она рабочих.

Один из них подтвердил: да, именно здесь, а разрушенную секцию дома просто снесли.

Она посмотрела на деревья — единственное, что уцелело с тех пор. — Как печально. Вы закрываете монумент на ночь?

— Да, пока не пройдет официальное открытие.

Они стояли, закинув головы, пока в небе над домами не показался очередной заходящий на посадку самолет компании «Эль-Аль». Вокруг высились десятки таких же железобетонных блоков. Как мог летящий самолет, каким бы огромным он ни был, сдвинуть с места эти колоссальные здания?

— С чего начнем? — спросила она.

Петер кивнул в сторону мужчины средних лет, который шел по дальней дорожке среди молодых берез в сопровождении огромного дога.

Не доходя нескольких метров до них, прохожий остановился и прикрыл глаза, а пес послушно уселся рядом — это походило на отточенный ритуал. Молчаливая молитва мужчины длилась пару минут, после чего он открыл глаза и тихо заплакал.

Петер оставался стоять на месте, несмотря на то что Никки из вежливости пыталась увлечь его за собой.

Все прекратилось так же внезапно, как и началось. Собака поднялась и не спеша зашагала вперед, увлекая за собой хозяина, словно ничего не произошло. Они направились прямо к ним.

— Вы хотели о чем-то спросить? — поинтересовался мужчина с заплаканными глазами.

Они показали ему снимок разрушенной многоэтажки. — Это ведь случилось прямо здесь?

Мужчина потрепал собаку по морде: — Да, как раз там, где сейчас строят мемориал. И мы рады, что его возводят. — Он грустно улыбнулся. — Хотя скоро придется убирать много опавших листьев, но надо же чем-то заниматься. Вы журналисты?

— Да, — ответил Петер, в то время как Никки одновременно произнесла: — Нет.

Она извиняюще улыбнулась: — Мы не журналисты, но нам поручили восстановить картину тех событий. Вы были здесь в тот день?

Он взял протянутую фотографию и указал пальцем на разбитое окно на шестом этаже, прямо у разлома: — Да, я сидел там перед телевизором вместе с женой. — Затем он сдвинул палец левее, в пустоту: — А здесь, в своих кроватках, спали две наши дочки. — Его палец опустился к подножию руин: — А там, внизу, в арендованной комнате сидел сын со своим другом.

Никки крепко сжала руку Петера.

— Я прихожу на этот газон каждый день. Очень трудно выбросить это из головы. — Глаза его снова повлажнели. Он указал рукой на один из соседних домов: — Теперь мы с женой живем вон там, и это дается нам нелегко.

Ровным голосом он рассказал, что большинству выживших предоставили квартиры в этом же районе, но почти все они теперь больны. У кого-то одно, у кого-то другое. Никто не оправился до конца, и многие уже давно оформили инвалидность.

— Люди здесь сломлены, но мы ведь не можем просто уехать, верно? — Он покачал головой.

Никки первая перешла к делу: — Вы видели в тот день людей в белых костюмах? Людей в больших шлемах из прозрачного пластика, вроде этих? — Она достала другой снимок, на котором был изображен человек в защитном комбинезоне «Дрегер» и перчатках.

— Нет, — покачал он головой. — В первый день их не было, они появились только назавтра. Видимо, лишь тогда поняли, какая дрянь была на борту. Нет, в день катастрофы таких костюмов я не видел. Зато сразу после падения заметил людей в обычных белых рабочих комбинезонах и касках. Они собирали какие-то ящики, довольно крупные, но куда они их девали — понятия не имею. — Он слегка потянул за поводок, осаживая нетерпеливого пса. — Знаю только, что едва прилетел первый вертолет, некоторые из них поспешили уйти вон в том направлении. — Он указал на противоположную сторону полупустого обводного канала. — Тогда этого бетонного желоба не было, так что они свободно пробежали напрямую. Это все, что я заметил. Да и происходило все слишком быстро, а у меня, сами понимаете, были другие заботы.

Она мягко коснулась его плеча: — Значит, вы не знаете, собирал ли вещи на месте крушения кто-то еще?

— Кто-то еще?

— Гражданские. Обычные люди, — вмешался Петер. — Были среди них те, кто просто подбирал ящики?

Мужчина опустил взгляд: — Не знаю. Слышал об этом, но сам ничего такого не видел.

Он снова посмотрел на памятник. — Хорошо, что его строят. Мы с женой пишем небольшое стихотворение, чтобы повесить его под березой в пластиковом файле. Точнее, пишу в основном я, ей это дается тяжело. А дети вон там выкладывают мозаику на плитках, видели? — Он указал на двоих людей де Виреса, которые делали вид, что изучают надписи, но пристально наблюдали за ними. — Да, мемориал нужен. Взять хотя бы тех двоих вон там. Наверняка они из Пакистана, здесь тогда много пакистанцев жило. Еще турки, суринамцы, африканцы, их и сейчас хватает. Но важно иметь место, куда можно прийти и почтить память близких.

Мужчина коснулся козырька кепки на прощание. К недовольству следивших за ними людей де Виреса, Петер и Никки разделились и направились к разным домам: Никки пошла к восточному корпусу, а Петер — к южному.

Он прошел через арку с надписью «Гоойорд», заглянул в подвальные помещения на первом уровне и оказался у небольшой футбольной площадки с обратной стороны здания.

На лестнице, куда он поднялся, было написано число «1429».

Двери ему открывали в основном домохозяйки и безработные. Почти все они вели себя дружелюбно и охотно делились воспоминаниями, хотя многие потеряли в той катастрофе знакомых. Однако никто ничего не знал о гражданских лицах, собиравших обломки самолета сразу после падения. В те страшные минуты людям было не до ящиков, и в их памяти запечатлелись совсем иные картины — то, что навсегда врезалось в сознание и не поддавалось забвению.

Спустя пару часов они встретились с Никки на площади, что заметно успокоило их преследователей, уже начавших нервничать.

Никки тоже не удалось разузнать ничего важного. Расстроенная и молчаливая, она прижалась к нему, и Петер чувствовал то же самое.

Они предприняли еще одну попытку, обходя квартиры в следующем здании. Люди постепенно возвращались с работы, но поиски продвигались

медленно и не приносили никаких результатов.

— Мы не успеем к послезавтра, — вздохнула Никки при новой встрече. — Тебе ведь еще нужно закончить отчет по «Кью-Петрол».

— Насчет отчета не переживай, Никки. Он готов еще с вторника.

Она удивленно посмотрела на него.

— Знаю, о чем ты подумала. Почему я его не отдал? — Он покачал головой. — Наверное, стоило отдать. Я просто не предполагал, что они нагрузят меня новым делом, пока я не сдал старое.

— А если мы не найдем эти ящики?

— Тогда у нас останется хотя бы отчет.

— Но что они потребуют потом? Неужели ты веришь, что нас когда-нибудь оставят в покое?

Он обнял ее за талию и постарался успокоить: — А потом мы вместе уедем в Индонезию. Мне казалось, мы об этом договорились.

Она прижала ладони к его лицу и заглянула в глаза: — Давай обойдем еще один корпус и закончим на сегодня, а завтра продолжим. Только давай теперь вместе, хорошо?

Так они и сделали, но идея оказалась неудачной. Стоило жильцам открыть дверь, как по их взглядам становилось все ясно. Никки зря показывала свои распечатки: их принимали за навязчивых проповедников, торгующих спасением души. Лишь один из жильцов выслушал их и пригласил в душную, сырую квартиру, куда солнце не заглядывало годами. Хозяин проявил к ним странный и чрезмерный интерес, но их расспросы его совершенно не волновали, так что они поспешили уйти.

На девятом этаже Никки окинула взглядом бетонные массивы, словно лишь сейчас осознав масштаб их затеи, но быстро приободрилась: — Осталось совсем немного квартир, Петер. Скоро закончим. — Она перегнулась через перила галереи и помахала преследователям, сидевшим внизу на парапете и непрерывно курившим, следя за каждым их шагом.

— Они вообще когда-нибудь отдыхают? — спросила она и постучала в дверь, где к табличке с именем было приколото еще пять бумажек с фамилиями.

На пороге появилась толпа смуглых детей. Старший мальчик сразу объяснил, что родителей нет дома, но они могут поговорить с дядей, который спит в гостиной под работающий телевизор.

Дети попытались разбудить его, усевшись к нему на живот и прыгая, но мужчина в клетчатой рубашке спал мертвым сном.

— Он просыпается, только когда идет на работу, — заявил старший, пока остальные дети с криками выбегали в коридор навстречу открывающейся входной двери.

В квартиру вошел мужчина помоложе, держа в руках пакеты с покупками, на которого тут же набросилась детвора. Он с подозрением оглядел гостей: — Да? — спросил он, нахмурившись.

Они извинились и объяснили цель визита, но мужчина ничем не мог помочь: в день катастрофы он работал и ничего не видел.

Спустя пару минут они снова стояли на галерее, а преследователи внизу сверлили их глазами, пытаясь предугадать их дальнейшие шаги.

— Что теперь? — слабо улыбнулась она. — В чикагском «Лейк-Пойнт-Тауэр» восемьсот семьдесят девять квартир. В сколькие двери, как думаешь, мы сегодня позвонили?

Он быстро сосчитал квартиры в ряду и попытался умножить на количество этажей.

— Семнадцать тысяч? — предположил он.

Она широко улыбнулась и нежно шлепнула его по щеке.

— Не знаю, Никки. Может, стоит срезать через этот дом и проверить пару многоэтажек с другой стороны. Наверное, не так важно, выходят ли окна на место падения, ведь все местные жители в тот день были там, внизу. Согласна?

Она вздохнула и кивнула.

Когда они уже проходили мимо дежуривших преследователей, их окликнули сзади.

Это был тот самый спавший дядя с девятого этажа. Он заправлял фланелевую рубашку в вельветовые брюки и внимательно смотрел на них грустными глазами.

— Я кое-что знаю, — негромко произнес он. Погладив усы, он доверительно взял Петера под локоть: — Эти двое с вами? — Он кивнул в сторону преследователей.

Петер покачал головой, и они последовали за мужчиной к небольшому мостику через канал, в котором отражались громады многоэтажек.

— Свояк разбудил меня, когда вы ушли. — Откашлялся он. — Мы курды, привыкли много работать, поэтому после смены я обычно сплю пару часов.

— Вы давно здесь живете? — спросила Никки.

— Не очень. Раньше мой дом был там. — Он указал в сторону мемориала.

Он тоже потерял жилье.

— Вы хотели узнать, видел ли я тех, кто собирал обломки. Обычных людей, не спасателей.

— Да.

— Мой племянник, его тесть и двое друзей подбирали какие-то ящики сразу после крушения. Я видел их из окна.

Никки крепко сжала руку Петера. Тот почувствовал, как сердце забилось чаще.

Наконец-то.

— Значит, вы оставались дома во время спасательной операции? — спросил он.

Мужчина засучил рукав и показал предплечье. Петеру уже доводилось видеть криво сросшиеся кости. Лесорубы на реке Махакам часто ломали руки и ноги, когда валили деревья или попадали под бревна на сплаве. Их отправляли домой с наспех наложенными шинами, предоставляя времени завершить лечение. Многие так и оставались калеками.

Мужчина демонстрировал руку со следами сложного перелома чуть выше запястья.

— За три дня до катастрофы я упал со строительных лесов. Открытый перелом. В больнице Святого Луки мне наложили гипс, но у меня тогда не было документов, так что просить большего не приходилось. Я сбежал оттуда до того, как они закончили процедуры и вызвали полицию. Впрочем, они успели оказать первую помощь, верно? — Он попытался усмехнуться. — Так что во время крушения я сидел дома. Услышал грохот и с тех пор не отходил от окна. До обрушившихся стен было всего метров десять! Страшно вспомнить.

— Куда ваш племянник и его друзья дели собранные вещи?

Он опустил рукав и указал на подвальный этаж того самого здания, с которого Петер начал обход.

— Вы можете назвать их имена?

— Могу, только толку от этого мало. Все они мертвы.

— Мертвы?

— Да. Не знаю, что лежало в тех ящиках, но ничего хорошего, раз они все умерли и были похоронены в течение нескольких месяцев. Возможно, дело в той грязи, в которой они рылись среди обломков, вытаскивая ящики, не знаю.

— Но зачем они собирали ящики, если не знали, что внутри? — Никки пнула мелкий камень с моста, разорвав отражение в воде.

Он нахмурился: — Думаю, они догадывались. Все они были военными и сразу поняли, что там может быть. Это я ничего в таком не смыслю, а они мне не рассказывали. — Он снова откашлялся: — Да я и не спрашивал. Решил, что там автоматы или что-то в этом роде, они, верно, тоже так думали.

— Вы можете показать нам тот подвал, куда они принесли ящики?

Он зашагал вперед прежде, чем Петер закончил фразу и преследователи у парапета успели среагировать. — Вот здесь, — сказал он, когда они спустились в длинный бетонный коридор, и указал на решетчатую дверь. — Если хотите зайти внутрь, вам нужно спросить разрешения у вдовы моего племянника, но ее сейчас нет дома. — Он указал на картонную табличку на решетке: — Вот номер ее квартиры.

Он пожал им руки и собрался уходить в сторону светлого выхода из коридора.

— Подождите секунду. — Никки придержала его за рукав. — Почему об этом никто не рассказывал раньше?

Он остановился и посмотрел на нее: — Сюда многие приходили вынюхивать — и израильтяне, и иракцы, и прочие типы. Но я тогда уже уехал на родину. Зачем мне было оставаться? Работать с такой рукой я не мог, так зачем жить вдали от семьи? Я вернулся только в прошлом году, когда рука более-менее зажила, и вы первые, кто спросил меня об этом за все время.

— А хозяева этого подвала?

— Они держатся особняком. — Он кивнул им на прощание и ушел. Петер и Никки вполголоса начали спорить, стоит ли взламывать дверь.

Петер хмурился, чувствуя, как уходит драгоценное время. Она нежно провела ладонью по его лбу: — Мужской характер кроется здесь, а не в упрямом подбородке, знал? — Она притянула его к себе и поцеловала в лоб. — Если ты выломаешь дверь, мы ведь не сможем потом прийти к этой женщине с расспросами, верно?

— Какую дверь? — поинтересовалась подошедшая сзади женщина в пестром платье, катившая велосипед.

Петер объяснил, но женщина смотрела только на Никки.

— Там ничего нет, — сказала она. — Ящики простояли в подвале всего пару недель, но потом дети, игравшие здесь, начали болеть, и мой муж с друзьями перенесли их в другое место.

— Куда? — спросила Никки.

Женщина лишь пожала плечами: — Не знаю. Мужчины никогда не делятся с нами такими вещами. Спросите у других местных курдов.

В этот момент по коридору на горном велосипеде промчался мальчишка лет тринадцати-четырнадцати и затормозил в паре сантиметров от коленей Петера. Бросив короткое приветствие, он отпер дверь подвала для матери и закатил внутрь оба велосипеда. Помещение было наполовину пустым: в нем лежали старые картонные коробки и скомканные одеяла.

Никки указала на открытый деревянный ящик, прикрытый одеялом. В нем стояли испачканные банки из-под краски, а на торце сохранилась наклейка с какими-то символами — не то иврит, не то арабская вязь.

Она угадала мысли Петера: — Это иврит. Здесь написано «Тель-Авив». — Она улыбнулась. — Да, это все, что я могу разобрать, но этого ведь достаточно.

Тель-Авив! Петер перевел взгляд на женщину, которая, несмотря на трагические последствия всей этой истории, демонстрировала полное равнодушие.

— Значит, вы не знаете, где остальные вещи? — спросил он.

Она нехотя повернулась к сыну: — Джалал, отец когда-нибудь говорил, куда они перенесли те ящики?

Мальчишка отцепил старую сумку с багажника: — А что это за два придурка торчат на улице? Ваши знакомые? Оба вылитые Саддам Хусейн. — Он сплюнул на бетон. — Если это уроды из ДПК, пусть только сунутся. — Он вытащил из кармана складной нож-бабочку, парой ловких движений раскрыл лезвие и снова сплюнул.

Петер покачал головой, вытащил купюру в сто гульденов и помахал перед его носом: — Что скажешь? Знаешь, где они?

Мальчик уставился на деньги: — Я ведь могу наплести вам любую чушь, правда?

Петер кивнул и достал вторую купюру: — Можешь, но через пять секунд я уберу деньги обратно в карман. Раз, два, три...

Мальчишка досадливо поморщился: — Ладно, я не знаю точно, — сказал он.

Никки прикусила губу.

— Но помню, они постоянно спорили о своем клубе. Хотя с тех пор с этим заведением много чего стряслось, сами понимаете.

Петер догадался, что речь шла о разборках между курдскими группировками.

Мальчик усмехнулся: — В любом случае, подонки из ДПК туда больше не суются.

Петер кивнул: — Думаешь, мне стоит сходить в клуб твоего отца, чтобы все разузнать?

Тот пожал плечами: — Отец с дедом еще собирались отвезти ящики к одному другу деда на остров Маркен. У него там какой-то сарай. Они постоянно ездили туда посмотреть, что у него хранится. — Он рассмеялся. — И все время болтали о его птицах, каких-то попугаях. — Он снова сплюнул, за что мать отвесила ему легкий подзатыльник.

Мальчик сердито взглянул на мать, и она отступила: — Не знаю я, отдали они ящики кому-то в клубе или отвезли на Маркен. Когда они начали болеть, им стало не до разговоров.

Петер позвонил домой. Госпожа Йонк сначала ворчала, отчего динамик телефона дребезжал, но за хорошее вознаграждение согласилась остаться с Мари на пару дней. Она уже знала цену своим услугам.

После этого они поехали на квартиру к Никки. Преследователи неотступно следовали за ними и теперь стояли под окнами, оживленно докладывая о происходящем по сотовому телефону.

Петер мысленно выругался, посылая их к черту. Было досадно, что они заметили ту курдскую женщину с сыном, когда те выходили из подвала. Очень досадно. Он покачал головой. Но чего, собственно, бояться? Что эти типы узнают их имена? Он отогнал эту мысль. Джалал точно будет молчать. Этим усачам ни за что не сломить упрямую подозрительность паренька.

— Понимаю, что тебе это не по душе, Никки, но завтра нам придется разделиться, если мы хотим успеть, — сказал он.

Она стояла у окна гостиной, наблюдая за улицей: — Ненавижу этих усачей внизу. Не хочу, чтобы за мной следили. Позвони де Виресу, пусть он их уберет.

Петер невесело усмехнулся.

Она задернула шторы: — Да знаю я, знаю. Но при первой возможности я от них оторвусь.

Петер разложил карту города и долго водил пальцем по жилым кварталам, пока наконец не нашел улицу, куда, по словам Джалала, переехал курдский клуб — где-то между парком принца Бернарда и кладбищем Ньиве-Остер.

— Если я поеду в эту курдскую кофейню, ты сможешь отправиться на Маркен, Никки? На такси от вокзала доберешься за полчаса.

— А что делать, если мы найдем эти ящики?

— В каком смысле?

— Они ведь опасны. Люди, которые с ними соприкасались, умерли.

— Мы не станем к ним приближаться.

Она нерешительно кивнула: — Я не была на Маркене со школы, но помню, что остров довольно большой. Будет непросто. Я ведь не могу обыскать его целиком. Единственная зацепка — у того человека вроде бы жили какие-то птицы. — Она сделала акцент на слове «вроде бы».

Да, ориентиров было немного. Он прижал ее к себе и вдохнул аромат ее волос, пахнущих корицей и фрезией, словно на цветочном рынке Сингел в теплый день. — Завтра мы все найдем, Никки, и кошмар закончится.

— Ты уверен?

Он замешкался с ответом: — Если завтра мы ничего не решим, обещаю: мы просто сбежим и предоставим во всем разбираться полиции и мистеру Рэндольфу Фишеру.

— А как же Рин и Маттейс?

Он снова промолчал. Кто знает, живы ли они вообще? — Не знаю. Я думаю только о том, что эти люди едва не убили тебя, Никки.

Она повернулась в его объятиях, обняла за шею и поцеловала, глядя на него теплыми карими глазами.

Вдруг она взмахнула руками, словно крыльями: — Дукун этого не планировал, Петер, — рассмеялась она. — Посмотри, я жива, а что принесет завтрашний день — никто не знает.