Мужчина, сидевший рядом с Никки, приподнялся, заправил рубашку в брюки и вышел в проход, даже не кивнув на прощание.

С тех пор как в десять часов утра по местному времени большинство пассажиров пересели в Сингапуре на аэробус SQ 154 «Сингапурских авиалиний», ни сосед, ни Никки не проронили ни слова. Он молчал, потому что она была не в его вкусе, а она — потому что была совершенно ошеломлена нахлынувшими впечатлениями.

Никогда в жизни она не испытывала ничего подобного. Огромный аэропорт, взлетающий самолет, ощущение легкого покачивания во всем теле, чистый восторг от того, что прорезаешь облака и видишь первые вершины гор. Забота со стороны бортпроводниц. И наконец, этот вид, открывавшийся под крылом.

Насколько хватало глаз, искрилось море, а в бесконечной синеве уже давно показалась россыпь буро-зеленых островов.

Солнце сейчас служило путеводной звездой над группой островов на востоке — там, где за века до проклятия дукуна жили старшие дочери. Далеко внизу проступали редкие леса и отчетливые очертания поселений, а горы и дороги сливались в единое целое.

Для той, кто прежде путешествовал лишь в своих снах, это был долгий полет сквозь ночь навстречу новому дню.

Волнение под ложечкой становилось все ощутимее.

Черная мусульманская шапочка-пеци[33] — первое, что она заметила на голове худощавого мужчины, встречавшего ее. Он стоял за стойкой в похожем на муравейник зале прилета, прямо перед целой аллеей причудливых резных изваяний[34], явно не понимая, кого именно ему предстоит встретить. Когда она подошла и представилась, его потрясение было очевидным. Ни ее рост, ни возраст, ни цвет кожи явно не соответствовали его ожиданиям, и табличка с именем в его руке выскользнула, упав на зеркально чистый пол аэровокзала.

— Селамат датанг! (Добро пожаловать!) — Его рука на ощупь оказалась жесткой, как кожа, и ледяной.

Никки крепче прижала к себе сумку и послушно последовала за ним к выходу из терминала. На привокзальной площади жара, шум и общая суета обрушились на нее единым ошеломляющим потоком.

Она ступала по земле своих предков так осторожно, словно та была из стекла, жадно впитывая все вокруг. Семенящие шаги людей, толкающих тяжелые чемоданы на колесиках. Мешанина мопедов, рубашек с короткими рукавами и черных пеци. Суета и выкрики таксистов на языке, который был так близок сердцу и душе ее матери. Влажный тяжелый ветерок, нежно шевеливший ее волосы. Повсюду лица с высокими скулами, точь-в-точь как у нее. Она могла бы провести целую вечность здесь, на этой чужой, бурлящей площади.

Уже через пять минут пути все формальности приветствия закончились. Мужчина представился Хасаном Анасом, управляющим фабрики Маде Кабибарты. Он не стал расспрашивать ни о долгой дороге, ни об усталости со сменой часовых поясов, а лишь сообщил, что его босс выделил на эту встречу весь день, и это сейчас важнее всего.

По мере движения по шумным проспектам толпа становилась все гуще, а затем улицы сузились, переходя в джакартские кампонги — раскинувшиеся бесконечным лабиринтом городские кварталы-деревни под красными черепичными крышами, у которых не было ни начала, ни конца. Города внутри городов.

Чем глубже они проникали в эти районы, тем отчаяннее вели себя мотоциклисты на ревущих байках. Наездники в красных бейсболках и сидящие позади них женщины с развевающимися подолами юбок. Повсюду хрупкие узкобедрые женщины с огромными плетеными корзинами на головах. Бамбуковые заросли на окраинах. Обилие зрительных образов будило воспоминания о чужой памяти. Силуэт матери Никки накладывался на контуры прохожих, сливаясь с ними. Образ маленькой женщины из лесов Серама, которая рисовала тилаку у себя на лбу и босиком пробивала себе путь с места на место. Здесь она когда-то была.

Никки вздохнула так глубоко, что глаза водителя забегали в зеркале заднего вида. Именно в этом городе ее мать когда-то встретила человека, который отнимет у нее жизнь. Целую вечность назад.

— В этом городе есть кварталы красных фонарей? — вдруг спросила она.

Хасан Анас покорно отвел взгляд от мелькающей панорамы за боковым стеклом, будто ожидал подобного вопроса. Водитель поправил зеркало заднего вида, и всю оставшуюся дорогу его взгляд — весьма опрометчиво — чаще задерживался на ней, нежели на угрожающем потоке грузовиков и перегруженных мопедов.

— Их здесь много, а что? — спросил Хасан Анас, изучая ее взглядом.

— Я просто хотела бы как-нибудь взглянуть на один из них.

— Большинство знает Крамат-Тунггак. Это чуть дальше на север, — безучастно проговорил он и отвернулся.

«Чуть дальше на север, мамочка, — подумала Никки. — Там ты могла бы закончить свои дни».

Владелец обувной фабрики Маде Кабибарта оказался довольно тучным мужчиной, едва достававшим ей до плеча. Он был по меньшей мере столь же уродлив, как и на фотографии, которую Никки видела накануне, однако, вопреки своей непривлекательной внешности, держался приветливо, улыбался и ничем не выказал удивления по поводу возраста и происхождения Никки. Без лишних церемоний он повел ее в сияющий белизной производственный цех, где тянулись десять ровных рядов швей, склонившихся над стрекочущими машинками, с которыми они управлялись с невероятной виртуозностью и молниеносной быстротой. Картину дополнял не то чтобы неприятный, но довольно тяжелый запах озона и свежевыделанной кожи.

Никто не поднимал глаз, пока маленькая делегация осматривала производство. Было очевидно, что Маде Кабибарта прекрасно сознает ценность своей фабрики, а стоявший рядом Хасан Анас столь же хорошо знает, как ею управлять. Никки мысленно пробежалась по тому, о чем договаривалась с Петером де Буром, и приветливо кивала рабочим, которые почти не замечали ее присутствия.

Из бокового здания с большими матовыми стеклами прямо к ним направилась небольшая группа людей. Это были мусульмане в черных пеци, точь-в-точь как у Хасана Анаса. Самый крупный из них со всей серьезностью и почтением протянул Анасу деталь обуви, похожую на заготовку верха.

Рабочие столпились кругом, следя за испытующим взглядом худощавого управляющего. Тот принялся тянуть и рвать кожаную деталь во все стороны, а затем положил ее на раскрытую ладонь. Форма осталась совершенно невредимой. Рабочие были близки к тому, чтобы улыбнуться, но сдержались. Хасан повернулся к Никки, и его темно-карие, полные торжества глаза уставились на нее сквозь узкие щелки век.

О да! Он прекрасно знал себе цену.

В целом обувная фабрика и ее работа на окраине Джакарты разительно отличались от того, как Никки все это себе представляла.

Переговоры не начинались до тех пор, пока Хасан Анас не совершил свою вторую послеполуденную молитву за невзрачными стеклами своего так называемого кабинета, расположенного на платформе над цехом.

Все это время Маде Кабибарта оставил ее одну наедине с усталостью после перелета под люминесцентными лампами в спартанском конференц-зале. Будучи индуистом, он, по-видимому, нашел себе другие занятия, помимо молитвы и гостеприимства. Во всяком случае, он ничуть не извинился за то, что заставил ее ждать, когда они с Анасом наконец вошли; однако и он, и его помощник слушали ее изложение внимательно, хоть и пассивно.

Чай в стаканах остывал. Смутное, но почти нереальное чувство собственной значимости шевельнулось в груди Никки, заставив сжаться сердце, но это волнение было мимолетным и быстро прошло.

Когда наконец дело дошло до сути переговоров, Кабибарта лишь насмешливо фыркнул: — С какой стати мне продавать свое предприятие на таких условиях и по такой цене? — Его английский был безупречен, выдавая выпускника одной из престижных школ под Лондоном. Он поправил рубашку из батика, которая так и норовила задраться на его круглом животе. — Что бы там ни пытались внушить нам в «СофтГоу», я могу добиться от партнеров в «Каказ» предложения вдвое большего! — Он поднял вверх указательный палец. — Это если я вообще захочу продавать.

— Вдвое большего? — Она покачала головой. — Все знают, что вы этого не сделаете.

Маде Кабибарта посмотрел на нее неодобрительно, но со скрытым вниманием: — Вот как? Вы так думаете? И почему же? — Он сцепил пальцы на своем упрямом животе. — «Каказ» ведь не сможет обойтись без нашей продукции, когда прекратится их сотрудничество с португальцами. Это тоже всем прекрасно известно.

Никки заглянула в свою папку и на секунду задержала взгляд на коричневом свертке, занимавшем почти все среднее отделение. Затем она запустила руку в передний карман и достала свой главный козырь: — Узнаете это?

Хасан Анас потянулся и взял ботинок. Он покрутил его в руках, взвесил на ладони, надавил на каблук, понюхал, согнул подошву и потер носок пальцем.

— Да, это наш ботинок из весенней коллекции, — с безучастным видом сказал он, возвращая его Никки.

— Неверно! — Она выдержала паузу. — Этот ботинок сшит на одной из фабрик «СофтГоу» в Польше. — Сердце ее бешено колотилось, когда она протягивала его. Это был ключевой момент. Было жизненно важно, чтобы они ей поверили. Поверили, что это не их обувь.

Хотя это была именно она.

Маде Кабибарта подался вперед, отчего его бамбуковый стул угрожающе затрещал. Он взглянул на ботинок, без спросу забрал его у Никки и передал своему управляющему, который снова повторил все те же действия.

— Да, вы взвешиваете его на руке. — Никки забрала ботинок обратно. Люди из «Кристи» проделали свою работу безупречно: Хасан Анас не заметил, что каблук был вскрыт, полым внутри и заполнен сжатым газом. — Дело в весе, верно? В остальном разницы нет вообще. Каких-то пара сотен граммов, вот и все. Но разница есть, согласитесь. Этот ботинок легче вашего.

Маде Кабибарта с беспокойством взглянул на Хасана Анаса, который пытался скрыть растерянность за суровым выражением лица. Никки почти сочувствовала ему.

— И эту разницу чувствуют усталые ноги, не говоря уже о голове на другом конце тела, которая управляет кошельком. Голова запомнит это ощущение, когда в следующий раз придет время покупать обувь.

— Я могу упечь Бенджамина Холдена за решетку за плагиат моей продукции! — прошипел Кабибарта, но его прервала женщина, которая бесшумно, точно тень, вошла в комнату с уставленным подносом в руках. От него исходил тонкий аромат благовоний. Женщина спокойно наклонилась, выбрала из груды плетеных лоточков небольшую корзиночку из банановых листьев и поставила это подношение духам предков прямо на пол посреди комнаты. Цветы в ней были свежими, а венцом этого подношения служила маленькая горка риса.

Женщину не представили, но это, без сомнения, была жена Кабибарты. Она была одета со вкусом и выглядела ровесницей своего мужа. Никки наблюдала за ее плавными движениями и на мгновение почувствовала к ней жалость. Та наверняка не подозревала, как эта встреча может перевернуть ее жизнь. Что в этот самый момент ее готовятся заменить длинноногой королевой красоты.

Никки посмотрела на Хасана Анаса: — Ботинок, который вы держите, — это всего лишь прототип, созданный исключительно для демонстрации на этой встрече. Мистеру Холдену и в голову не пришло бы копировать ваши идеи и модели. — Она заметила, как на лбу Хасана Анаса прорезались и обозначились глубокие морщины.

— Но разве другие изделия «СофтГоу» не столь же легкие? — безжалостно продолжала она. — Отлично скроенная обувь из лучших материалов, сверхлегкая и прочная, создающая ощущение, будто на вас беговые кроссовки, хотя это добротные кожаные туфли высшего качества. — Она достала из переднего отделения папки один-единственный лист бумаги и протянула его Маде Кабибарте. — Взгляните! — Она указала на цифры. — Вы утверждаете, будто «Каказ» предлагает вдвое больше нас, но посмотрите сюда. Вот как выглядит финансовое положение «Каказ» сегодня, и это совсем другая реальность. — Она выждала паузу, пока женщина не вышла из комнаты. — Вот цена, которую вы реально можете получить от «Каказ», причем заметьте: только в рассрочку и при условии, что «Каказ» сумеет убедить банк в надежности своего прогноза на полугодие. Вы ведь понимаете, Маде Кабибарта, что последнее будет практически невозможно, когда наш клиент, «СофтГоу», через несколько недель представит свою новую сверхлегкую обувь? Ни один из конкурентов «СофтГоу» не сможет удержать свои позиции на рынке после того, как этот новый концепт и дизайн поступят в продажу.

Она взяла другой лист: — А вот наше предложение. Наличными и без лишних условий. Конечно, не такое заоблачное, как то, чего вы ждете от «Каказ», но все же.

Он взял бумагу и быстро пробежал глазами. Никак не прокомментировал, просто швырнул обратно на стол. Это был плохой знак. Видимо, угроза с легкой обувью не произвела на него должного впечатления.

Некоторое время они сидели молча, разглядывая друг друга. «Он хочет больше», — подумала она. Так они и сидели, пока наконец она не достала из сумки листок бумаги, быстро набросала на нем несколько строк и не протянула ему.

— Мы можем внести этот пункт, если вы подпишете с нами соглашение, мистер Кабибарта, — сказала она с бьющимся сердцем. — Это обеспечит вам весьма заметные личные выгоды. — Она прикусила щеку изнутри.

Тучный мужчина дважды перечитал написанные от руки строки, отхлебнул остывшего чая и облизнул губы кончиком языка.

Никки заметила блеск в глазах Кабибарты, почувствовав, что он готов счесть это за оскорбление. Она ощутила, как наружу прорывается беспокойство Хасана Анаса.

— Могу я подробнее объяснить этот пункт, мистер Кабибарта?

Он лишь слегка приподнял брови. Его веки по-прежнему прикрывали зрачки, не выказывая ни малейшего одобрения. Она промолчала, и еще минут пять тишину нарушал лишь мерный гул кондиционера под потолком. Никки почувствовала, как в ней разливается горькое осознание проигрыша.

Закончив размышлять, он без единого слова поднялся, пожал ей руку, прищурил один глаз в едва заметной улыбке и вышел из комнаты.

Это был последний раз, когда Никки видела Маде Кабибарту.

Хасан Анас никак не комментировал дневные события по дороге к ее отелю.

— Что мне отправить по факсу на родину? — осторожно спросила она.

— Подожди и увидишь, — ответил он. — Джам Гаррат!

Никки почувствовала легкое трепетание крыльев бабочки в груди и крепко прижала к себе папку. «Джам Гаррат!» — щекотали слух эти слова. «Джам Гаррат!» Они словно витали повсюду вокруг нее. Это читалось в лицах женщин, сидевших на асфальте у корзин со спелыми диковинными плодами, которые сливались с хаосом громоздящихся позади зданий. «Джам Гаррат» — вот те самые слова. Никки все еще помнила прикосновение рук матери. Как нежно они гладили ее в тот единственный раз в жизни, когда ее утешали. В тот единственный раз много лет назад, когда Никки позволила себе расплакаться от несправедливости мира и отцовских побоев. «Джам Гаррат, детка! — утешала ее мать. — Джам Гаррат! Время — как резинка. Иногда оно тянется бесконечно, а иногда сжимается до мига. Оглянись вокруг, и, быть может, эта резинка сожмется. А потом обязательно растянется снова».

«Джам Гаррат!» Воистину, время изменчиво. Короткое или длинное, какое угодно судьбе. Ей следовало подождать с отправкой факсов.

Рукопожатие Хасана Анаса было легким как перышко. Он поспешно оставил ее у отеля под тысячеголосое эхо резких, дребезжащих призывов, несущихся из динамиков на минаретах.

В номере она выглянула из окна, поддавшись на миг очарованию звуков тропического вечера. Внизу нескончаемым потоком с ревом неслись мотоциклы, оставляя за собой шлейфы выхлопных газов; деловые люди выходили из залитых неоном зданий с развевающимися занавесками и молча ели из глиняных мисок в неверном свете керосиновых ламп у лотков уличных торговцев едой.

Небо южного полушария над ней казалось темным и чужим. Тусклые звезды складывались в созвездия с неразличимыми очертаниями. Это было небо ее прошлого. Высокое, гордое и вечное, как само время. И вот одна из дочерей бабочки, на данный момент последняя, вернулась домой.

Позади нее мигнула лампа. Геккон пробежал по стене и юркнул за крепление светильника. Следом скользнула еще одна тень. Никки вдруг показалось, что папка у ее ног завибрировала. Она подняла ее и прижала к себе. Ее содержимое излучало тепло. На облупившихся стенах напротив нее проступил силуэт печального лица. Высокие скулы растаяли, уступая место новым очертаниям.

Она глубоко вдохнула теплый воздух, закрыла глаза и мысленно дорисовала лицо. Предалась воспоминаниям о человеке, который отправил ее сюда. Приняла томление плоти и проклятие влюбленности. Затем склонила голову набок у окна и предоставила миру шуметь дальше.

На следующий день она проснулась в той же позе. Затекшая шея ныла, а улицы внизу уже вовсю бурлили и грохотали жизнью.

Было почти двенадцать часов.

Хасан Анас терпеливо ждал ее у входа добрых двадцать минут, пока она наспех поглощала рис с яичницей, а затем расплачивалась на стойке регистрации.

— Хорошо спали? — спросил он, не дожидаясь ответа. — Во сколько ваш рейс? «КЛМ»?

— Нет, «Бритиш Эйрвейз». В 19:15. Рейс BA 034. А затем «КЛМ» из Куала-Лумпура. Рейс KL 880, в 06:00 по амстердамскому времени. — Никки оборвала себя. Сегодня машина была другой — явно не той, на которой возят будущих деловых партнеров. Наверное, личный автомобиль Хасана Анаса. Он убрал сумку с переднего сиденья и швырнул ее назад, где обивка давно знавала лучшие времена.

— Через Куала-Лумпур, значит, — проворчал Анас, перестав барабанить пальцами по рулю прямо перед тем, как молчание стало тягостным. — Бывали там раньше?

— Я вообще нигде не бывала до этой поездки. — Никки заставила себя улыбнуться. — Скажите, как продвигаются наши дела?

Он посмотрел на нее усталыми глазами, которые казались темными провалами на желто-коричневом лице. — Вон как, нигде не бывали. Что ж, теперь у нас есть остаток дня. Могу сказать вам, что Маде Кабибарта не отверг ваше предложение окончательно. Во всяком случае, он уполномочил меня задать вам ряд вопросов.

— Я сделаю все возможное, чтобы на них ответить.

— А пока мистер Кабибарта просил меня позаботиться о том, чтобы вы оценили его гостеприимство. — Он вдруг взглянул на нее. — Полагаю, вам было бы интересно, если бы я показал вам город. Заодно и поговорим по дороге.

Никки не сразу до конца осознала происходящее. Словно кадры киноленты, мимо неслись грязные витрины лавок, переулки и толпы людей, а деловые вопросы Хасана Анаса сыпались на нее, словно бесшумный дождь из пепла.

В этой суматохе голова Никки шла кругом. Слишком много важных вопросов, слишком запутанные варианты ответов, слишком ошеломляющие виды вокруг.

Анас припарковал машину у обочины, и к ним тут же подскочил человек из вереницы припаркованного транспорта, получив в руку купюру в тысячу рупий. Он не произнес ни слова. Теперь его задачей было охранять машину, пока они пешком ходили по узким улочкам.

— Вы хотели увидеть Крамат-Тунггак? — Уголки губ Хасана Анаса опустились. — Вот мы и на месте.

Никки подняла свою папку с пыльного коврика за водительским сиденьем и вгляделась в лабиринт улочек.

— Все выглядит очень новым, — заметила она.

— И?

— А нет чего-то подобного, но сохранившегося еще со времен войны?

Хасан Анас не подал виду, но его это явно задело.

Он молча сделал жест следовать за ним и долго не оборачивался.

Этот район словно вырастал из самой земли, будучи ее неотъемлемой частью. Дома перетекали один в другой, а навесы крыш нависали над узкими проходами, сходясь почти посередине. Здесь не было ни указателей, ни номеров домов. Сплошной дымный хаос.

— Джанган лари! (Не бегайте здесь!) — бросил он, шагая чуть впереди. — Идите спокойно, так будет лучше всего.

Повсюду копошилась детвора. Стайка ребят бежала за ними следом, потом скрылась за жестяными лачугами, внезапно выросла прямо перед ними и снова растаяла. Никки пыталась следить за ними глазами. Она оглянулась назад, но уже не могла узнать места, которые только что прошла.

— Как тут вообще ориентируются? — спросила она, разглядывая серые покосившиеся халупы.

Хасан Анас пожал плечами: — Кому надо, те находят дорогу.

— Я читала, что во время войны у японцев были огромные трудности с ориентированием в городах на Яве, это правда?

— Раз читали, значит правда.

Хасан Анас указал на нишу в стене, где на битой плитке шатался одиозный столик. Судя по всему, он собирался угостить ее здесь.

Никки выбрала напиток по выгоревшей картонной вывеске, которая держалась на одном-единственном гвозде. «Гейторейд, лимон-лайм», гласила надпись. Напиток оказался холодным — и это было главным его достоинством.

— В контракт, который вы вчера представили Маде Кабибарте, вы включили пункт о том, что он может стать консультантом совета директоров «СофтГоу» с правом беспрепятственно путешествовать по всему миру за счет компании в течение следующих десяти лет. — Желтоватые глаза Хасана Анаса изучали ее лицо. — Я правильно все понял?

— Да. Маде Кабибарта становится консультантом. Без обязанностей, но и без права голоса.

— И без каких-либо налоговых обязательств?

— Именно так, если ему это удобно, — ответила она и сделала глубокий вдох, потянув напиток через соломинку. Горячий, влажный воздух сгустился, покрывая кожу липкой пленкой. Она оттянула ворот блузки. — Нас это не касается.

— А как же я?

— А что вы? — Она посмотрела на него, а затем за его плечо, где показалась вихрастая голова улыбающегося мальчишки. «Плохой парень», — гласила надпись на его футболке.

Хасан Анас подался ближе к ней. — Мне не понравились те... — он помедлил с выбором слова, — ...скажем так, угрозы, которые вы озвучили вчера. Вы утверждаете, будто «Каказ» подыскивает себе эксклюзивного европейского поставщика, поскольку их сотрудничество с португальцами близится к концу. Но откуда вам это знать? И даже если так, почему вы думаете, что мы не сможем убедить «Каказ» доверить производство нам одним? Что вам об этом известно? — Он выдержал паузу. — Что вы вообще знаете о наших связях здесь, на Яве, Суматре или в том же Сингапуре? У нас полно друзей, готовых помочь в трудную минуту. Мы вполне способны развернуть производство, вдвое превышающее наши нынешние объемы.

Во всем всегда наступает переломный момент. В переговорах, в тихом течении жизни и в удаче, которая порой сопутствует на пути. Никки сразу это почувствовала. Рубикон пройден. Теперь она либо проиграет, либо вцепится мертвой хваткой и уже не отпустит.

Она увидела свой шанс, быстро прокрутила слова Хасана Анаса в голове и нанесла ответный удар: — Ваши связи? О них нам ничего не известно. Но я абсолютно уверена, что «Каказ» сочтет приемлемым вариантом, если вы привлечете к производству другие местные фабрики.

— Разумеется.

— «Каказ» наверняка уже создал новое акционерное общество с единственной целью — выкупить фабрику Маде Кабибарты. И они, скорее всего, зачислили на счет этой компании сумму сделки, верно? Сумму для выплаты в рассрочку, в точности покрывающую запросы Маде Кабибарты. Разве нет?

Анас пожал плечами. Это было вне его компетенции.

— Но через несколько месяцев или лет, скорее мир рухнет, чем «Каказ» не подыщет себе нового европейского партнера где-нибудь за бывшим железным занавесом. Фабрику, способную шить отличную обувь по тем же ценам, но где стоимость доставки и расстояние не будут иметь никакого значения.

Хасан Анас резко отмахнулся назад, и мальчишка, который с любопытством навис над ним, не успел уклониться. Потирая горящую щеку, обиженный паренек юркнул в узкий проулок.

Темные глаза управляющего впились в нее: — И?

— А затем то подразделение «Каказ», которое вами владело, внезапно столкнется с нехваткой ликвидности. Банкротство — пожалуй, слишком громкое слово, но не согласится ли мистер Кабибарта на принудительное мировое соглашение, как и все остальные кредиторы? И не окажется ли итоговая выплата в разы меньше той, о которой вы договаривались изначально?

— Это всего лишь домыслы. Не верю, что за всем этим хоть что-то стоит. Но нам, пожалуй, действительно стоит обсудить это с «Каказ», вам не кажется? — Он взял свой чай, вылил его в сточную канаву и поднялся.

Никки продолжала сидеть, разглядывая бутылку. «Мгновенно утоляет жажду», — гласила надпись на обороте этикетки. Она подцепила край наклейки пальцем и заговорила, глядя в спину возвышавшегося перед ней Хасана Анаса:

— И вот в один прекрасный день вся ответственность ляжет исключительно на вас, Хасан Анас. Маде Кабибарты больше нет, а вы вроде как и довольны положением дел. Ведь, в конце концов, все, чего вы хотите, — это просто делать хорошую обувь, верно? А тем временем «Каказ» скопирует ваши лекала и досконально изучит технологию производства дешевой обуви. Будет знать поставщиков, условия и материалы как свои пять пальцев. И в мгновение ока ваш старый друг «Каказ» просто растает в воздухе. — Она заметила, как капля дождя упала ему на щеку, но он этого даже не почувствовал.

Она подняла глаза. Волнистые листы жестяных крыш нависали над проулком. Дождевые капли скапливались на стыках и срывались вниз. Тропический ливень! Об этом она всегда мечтала — чтобы теплый тропический дождь вымочил ее одежду.

— Фабрика не сможет работать без меня, — прошипел Хасан Анас, оборачиваясь.

Она перехватила его взгляд. Самоуверенность еще не до конца оставила его. — Вероятно. Но какая разница, если она вообще перестанет работать? Не так ли, Хасан Анас?

Худощавый мужчина насупился. Затем медленно сел обратно на свое место. — Есть один паразит, который живет в ухе ночной бабочки, — заговорил он после недолгого молчания. — Заметьте, только в одном ухе. — Он сжал тонкие губы. — И когда паразит насыщается, бабочка глохнет на это ухо. После этого личинки паразита прорывают барабанную перепонку и перебираются в ухо нового хозяина.

Никки пыталась сосредоточиться.

Анас нахмурился: — И зачем все эти сложности? Почему бы личинке просто не перебраться во второе ухо той же бабочки, раз уж она там? Ведь до него гораздо проще добраться.

Он покачал головой, и Никки поняла его мысль. Причуды природы столь же совершенны, как и управляющие ею механизмы. Крошечный паразит, лишенный души и разума, знает: если он лишит бабочку слуха на оба уха, она больше не услышит писка летучей мыши и не сможет спастись. Паразит погибнет вместе со своим носителем. — И кто же здесь паразит, а кто бабочка? — все же спросила она, хотя ответ волновал ее меньше, чем долгий взгляд, который он на нее устремил.

— Прямо сейчас мне кажется, будто я глохну, — сказал он. Из уст человека с глубокими старческими морщинами на лице это прозвучало очень тихо. — Все звуки моей жизни постепенно затихают. Высокие тона пропадают. Цвета сливаются воедино.

Хасан Анас расплатился, поднялся и пошел прочь, не дожидаясь ее. Лишь пройдя несколько переулков в лабиринте из мусорных баков, обшарпанных стен и кричащих детей, она нагнала его.

Она осторожно потянула его за влажный рукав: — Я понимаю ваше беспокойство, Хасан Анас. — Улыбка получилась слишком широкой, она сама это почувствовала, поэтому вместо этого просто приподняла брови. — Подумайте лучше о паразите Анадонта.

Она прониклась к нему симпатией за тот уважительный, настороженный взгляд, который он не успел скрыть. И снова улыбнулась: — Анадонта — это крупная пресноводная беззубка. На стадии личинки она паразитирует на рыбьих плавниках, но затем опускается на дно, превращаясь в красивый свободный организм, служащий пищей другим рыбам и самому океану. Разве это не более поэтичный образ? Все мы — часть единой пищевой цепочки!

Он не смотрел на нее.

— Все мы паразиты, — продолжила она. — И вы, и я, и все остальные. Я прекрасно понимаю, что «СофтГоу» использует вас, так что их вполне можно назвать теми самыми ушными клещами.

Он плюнул на облупившуюся стену позади нее, но она проигнорировала этот жест. — Бывают сожители и похуже. Я слышала о паразитах улиток, которые в буквальном смысле маскируются под антитела хозяина. Они пожирают его изнутри, оставаясь незамеченными для его иммунной системы. Может быть, этот образ больше подходит «Каказ», нежели «СофтГоу», кто знает? — Она выпрямилась во весь рост. — Послушайте, Хасан Анас. Наше предложение состоит в том, что фабрика продолжит работу. И если вы хотите, вы можете оставаться на своем месте столько, сколько пожелаете. Мы готовы подтвердить это письменно.

Он долго смотрел на нее. Возможно, ожидал продолжения, но на сей раз она предпочла промолчать.

Она посмотрела вверх на полоску неба, зажатую между стенами проулка. Битва облаков превратилась в серую палитру. В глубине тупика стояли две старые бамбуковые хижины, где вокруг водяной помпы теснились доверху наполненные чаны и пластиковые ведра. Какой-то юноша повернулся к ним спиной и скрылся в темноте, а две женщины стояли, прислонившись к стене дома, и пристально разглядывали Хасана Анаса, словно призывая его пойти с ними.

Он свернул к середине прохода. Чуть дальше строения заканчивались. Впереди манила узкая полоска синевы — там жилые дома расступались.

Никки нерешительно двинулась вперед, чувствуя, что Хасан Анас идет следом, и шла так до тех пор, пока не оказалась у края мутно-зеленого канала. Она вглядывалась в заросли банановых пальм на другом берегу мутной воды и в высотки, высившиеся в туманной дымке на горизонте. На противоположном берегу цепочка полуразрушенных жестяных хижин нависала над речным потоком, в котором плыли тина, водоросли и бытовой мусор.

— Мы успеем съездить в ботанический сад? — спросила она.

Хасан Анас взглянул на небо и пожал плечами. Капли дождя уже не были редкими. Жестяные листы настила на низких мостках начали мелко дрожать под ударами воды. Никки ступила на один из мостков, выглядевший надежнее других, и за ней гуськом потянулись дети. Она замерла на мгновение, уносясь мыслями к своей матери — женщине с острова Серам, которая встретила своего суженого на этих задворках земного рая.

Внезапный раскат грома сопровождался резким порывом ветра, и под усиливающийся гул детских голосов она развязала ленту на свертке, который носила в своей папке. Мелкие рыбешки копошились у кривых свай, державших шаткие доски, на которых она балансировала. Никки посмотрела на ковер из водорослей и кишащих под ним мелких тварей. На секунду она подняла пакет с прахом матери над головой. Затем закрыла глаза и высыпала содержимое в воду.

— Мамочка, — только и прошептала она.

Прах взмыл облаком над водой и осел плотной серой завесой.

А дети смеялись, пока все вокруг снова не стало прежним.