— Свидетель, назовите ваше имя.

— Я же называл…

— Свидетель, назовите ваше имя!

— Нитто. А я свидетель?

— Вы проходите свидетелем по делу о перерождении святого Ёсая, убитого самураем по имени Маэда Хиромото и воскресшего в теле указанного самурая. Дело открыто согласно законам Чистой Земли и по личному требованию великого сёгуна, покорителя варваров. Так вам понятно?

— Д-да…

— Вы обязаны говорить правду и только правду. Это тоже понятно?

— Да. А кто вы, господин?

— Я Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона.

— Нижайше кланяюсь, господин. Вы очень добры.

Перед тем, как велеть монашку войти в наш домик, я оставил его ждать перед входом, сам зашёл внутрь — и обратился к Сэки Осаму с просьбой, за которую начальство вполне могло предложить мне покончить с собой без промедления. Ещё бы! Я сказал господину Сэки, что нашёл свидетеля, и теперь прошу господина Сэки исполнить роль писца, в то время как я проведу допрос в качестве дознавателя.

— Неслыханная дерзость! — пробормотало начальство. — Немыслимая глупость!

И добавило с подозрительной ухмылкой:

— Мир сошёл с ума. Хорошо, побудем и мы безумцами. Вы же понимаете, Рэйден-сан, что рано или поздно я вам это припомню?

Не дожидаясь ответа, старший дознаватель сел за столик и вооружился кистью. Со вздохом облегчения я уселся рядом — и кликнул Нитто. Самураи, дежурившие неподалёку, останавливать монашка не стали, отнеслись с пониманием. Во-первых, гостям могла понадобиться уборка в домике — вон, и швабра, и ведро! Во-вторых, даже если гости и расспросят о чём-то обитателя Дзодзё-дзи, так на то им сёгун и поручил дознание, и даже выписал их для этого из далёкой Акаямы.

Доверяет, значит.

Сейчас, после первых вопросов и объяснений, монашек пялился на меня широко распахнутыми глазами, часто-часто облизывал губы и кланялся при каждом слове. Моя должность и упоминание о сёгуне — а главное, то, что у меня в писцах ходит такая представительная, богато одетая личность, как Сэки Осаму! — превратили меня в живого будду, сошедшего с небес.

— Свидетель, вы прибираетесь в павильоне Анкокудэн?

— Да, господин.

— Ты, — я решил убрать лишнюю вежливость ради усиления напора, — прибирался там во время молений святого Иссэна?

— Я уже говорил…

— Повтори!

— Да, господин. И во время молений тоже. Я не мешаю…

— Что делает святой Иссэн?

— Сидит в медитации.

— И всё?

— И всё.

— Ты прибирался в павильоне во время молений святого Ёсая?

— Да, господин.

— Что делал святой Ёсай во время молений? Тоже сидел, как святой Иссэн?

— Нет, господин. Святой Ёсай ходил по павильону, стучал колотушкой и возглашал слова священных сутр.

— К кому взывал святой Ёсай?

— К будде Амиде. В павильоне стоит чёрная статуя будды…

— О чём он просил будду?

— Не знаю, господин.

— Он прекращал моление в твоём присутствии?

— Нет, господин. Но он переставал взывать к будде. Стучал колотушкой, читал сутры, вот и всё. Должно быть, ждал, пока я уйду.

Рыба сорвалась с крючка. Но я не терял надежды.

— Ты сказал: «Святой Ёсай переродился поздно вечером». Что ты знаешь об этом? Ты присутствовал при убийстве? Акте фуккацу?

Кисть в руке Сэки Осаму замерла над бумагой.

— Он такого не говорил, — одними губами прошептало начальство. — Это нельзя записывать.

— Он сказал мне это снаружи, у павильона, — так же тихо откликнулся я. — Если он ответит, если даст показания, это будет подтверждением.

Кисть начертила пару иероглифов.

— Ты был там? — рявкнул я на Нитто.

Монашек затрясся:

— Да, господин.

— Сёгун тебя видел?

— Нет, господин. Я спрятался за алтарём.

— Почему ты спрятался?

— Я испугался. Я очень-очень испугался, господин.

— Что ты слышал?

— Я боюсь говорить.

— Не бойся. Мы действуем по приказу сёгуна. Ты под моей защитой.

— Сёгун спросил, услышал ли будда святого Ёсая. Святой Ёсай предположил, что нет.

— Он сказал об этом уверенно или только предположил?

— Предположил, господин. Сказал, что не может быть уверен.

— Продолжай.

На миг мне почудилось, что передо мной не живой человек, а орудие труда — швабра и ведро с тряпками. А проклятое моление, о чём бы оно ни было, — да простят меня небеса за чёрные слова! — это храмовый павильон, загаженный сверху донизу дурными помыслами и преступными деяниями. И я подметаю, мою, чищу и тру, не жалея сил, бегаю за водой и выкручиваю тряпки, лишь бы очистить всё вокруг, вернуть если не чистоту, так хоть первоначальный смысл.

— Тогда сёгун захотел проверить. Он дал меч своему самураю и велел отрубить голову святому Ёсаю. Самурай колебался, и сёгун повторил приказ.

— Сёгун не боялся, что в результате убийства монах в теле самурая станет Безликим? Я усматриваю в приказе момент корысти. Такие случаи часто порождают Безликих.

— Нет, господин. Сёгун ответил, что святой монах в храме, подобном Дзодзё-дзи, да ещё после долгих молений, не может взять и стать презренным каонай. И добавил: «Если же исполнилось моё заветное желание, тогда тебе и вовсе нечего опасаться!»

— Он что-нибудь ещё говорил про своё заветное желание?

— Нет, господин.

— Кроме сёгуна и самурая, в павильоне кто-нибудь был?

— Святой Ёсай.

— Ну да, разумеется. Ещё кто-то?

— Больше никого.

— Подумай. Может быть, ты что-то забыл?

— Только они. Великий господин молчал. А самурай взмахнул мечом…

Монашек заплакал. Рыдания душили его, мешая продолжить рассказ. Но я больше не нуждался в показаниях Нитто. Всё, что я мог от него получить, я уже получил.

— Ты свободен, — сказал я. — Иди.

Он медлил. Тогда я добавил:

— Иди и ничего не бойся.

Можно ли обещать защиту, если сам беззащитен? Ну, обещать-то можно.