На преподобного Цудзи было страшно смотреть.

Он вздрагивал, словно лекарь всаживал в него иглу за иглой, вертел головой, как пёс, потерявший след, — и оглядывал храм, будто человек, который впервые попал сюда и дал клятву запомнить всё до мельчайших подробностей. Взгляд его то и дело обращался к Тысячерукой Каннон — и соскальзывал на красный фонарь, предназначенный для прошений.

Богиня и стражи отвечали монаху молчанием и равнодушием.

— Нет, не чую, — вдруг сказал он. — Его больше нет.

— Кого? — удивился Хизэши. — Если вы про этого бедолагу, так я ж говорю: он умер.

— Духа нет, — объяснил преподобный Цудзи. — Богиня выполнила просьбу. Шаловливый дух покинул несчастного. Храм он тоже покинул, поскольку я не отмечаю его присутствия. Богиня снизошла…

Ничего себе снизошла, подумал я, глядя на безгласный труп. Врагам моим такое милосердие!

— Он должен был прийти в себя! — не унимался монах, ломая руки в отчаянии. — Он не мог умереть! Если дух покинул его, собственная душа вашего друга должна была очиститься, а разум просветлеть. Если же отлёт духа убил его, я могу допустить лишь одно…

— Что? — выдохнули мы.

Преподобный Цудзи взмахнул посохом:

— Это значит, что души вашего друга уже не было в теле. Тело оживлял только пришлый дух, и с его уходом тело стало просто телом, — опустевшим сосудом, обычным мертвецом. Души в нём не было ещё тогда, когда мы стояли в его спальне…

— Немыслимая глупость! — отрезал я.

— Как это не было души? — поддержал Таро. — Да, он вёл себя неестественно, но душа! Куда же она делась, я вас спрашиваю?

— Я не знаю, — печально отозвался монах.

— Кто будет писать отчёт? — деловито поинтересовался Хизэши. — Состав преступления отсутствует, души не по части полиции. На меня не рассчитывайте!

— Это не фуккацу, — поспешил отмазаться и я. — Убийства не было, перерождения тоже. Все живы, вернее, кое-кто мёртв, но без применения насилия. А где там была душа, куда улетел дух, — не по нашему ведомству.

— Ну, не знаю, — возразил подлец Хизэши. — Дух в теле был? Был. Человек был живой? Живой. Дух улетел, человек неживой. Натуральное убийство, как по мне. С косвенными признаками фуккацу. Кто просил Каннон, чтобы дух улетел?

— Я всего лишь просил, — громче, чем следовало, выкрикнул монах. — Хотите сказать, что я убийца? Тогда почему моя душа ещё при мне? Будь я убийцей, душа бы покинула меня, а чуждый дух занял бы её место! Нет, я жалкий проситель, а дух из тела изгнала благая Каннон. Это она…

Преподобный Цудзи подавился словами. Лицо его стало багровым, как панцирь варёного рака. Кажется, лишь сейчас до него дошло, что обвинить Тысячерукую Каннон в убийстве, находясь в её храме, — не лучшая идея. А уж если, повинуясь закону будды Амиды, шаловливый дух захватил бы бессмертное тело богини милосердия, изгнав её собственную душу…

Не думаю, что нам понравилось бы новое милосердие.

Гэра-гэра-варау!

Нет, такое даже вообразить страшно.

— Я напишу, — буркнул Таро, прекращая наш спор. — Какое там фуккацу! Богиня как богиня, монах как монах. И тело как тело, ничего особенного. И вообще…

Он оскалился по-волчьи. Таким я видел его впервые.

— …и вообще, законы простолюдинов не писаны для князей, а законы людей — для богов и будд. Оставьте тревоги! Я напишу такой отчёт, какой надо, и передам в курьерскую службу, начальнику покойного. Там он ляжет в бамбуковый футляр и о нём забудут навсегда. Эй, преподобный, вы мне поможете? Без ваших свидетельств не обойтись.

Монах кивнул:

— Да, конечно. Всё, что в моих силах!

Всё, что в его силах, подумал я, глядя на красный фонарь. Сказать по правде, я уже сто раз пожалел, что преподобный Цудзи принюхался, удивился и зашёл в дом Таку Миуры, а не прошёл мимо. Живой Таку, даже лишённый рассудка, был бы гораздо предпочтительней мёртвого.

Выходной день был безнадёжно испорчен.

Впрочем, грех жаловаться, — сейчас в храме лежал кое-кто, для кого выходной был испорчен куда сильнее моего!

У выхода я обернулся. Вероятно, это были последствия утренней чрезмерной выпивки, но мне почудилось, что красный фонарь налился дурной кровью, как бывает с человеческим лицом от хохота или гнева. Верёвочки с записками, обращёнными к милосердию богини, превратились в сальные волосы, бумага в нижней части фонаря лопнула, сделавшись разинутым ртом, наружу вывалился длинный клок, нет, язык, он вывалился и затрепетал, дразнясь; две круглые дыры вверху обернулись глазами, вылезли из орбит; я помнил эту пугающую гримасу, я отпрянул, когда она исказила лицо Таку Миуры, забившегося в угол спальни со свечой в руках; и статуя громовика Рэйдена, моего небесного тёзки и покровителя, уже приподняла колотушку, готовясь разить без промаха и пощады…

Нет, чепуха.

Ничего такого. Фонарь как фонарь, статуя как статуя.

Надо меньше пить.