Прекрасна летняя ночь в Акаяме!

Это вам скажет любой влюблённый. Она полна соблазнов и искушений, намёков и волнующих ожиданий. Время тайных встреч с возлюбленной, жаркого шёпота, шелеста листвы под дуновением ветра, нежных касаний, обещаний — и расставаний в предвкушении новой встречи: завтра, уже завтра!..

Прекрасна летняя ночь в Акаяме!

Это вам скажет любой поэт, мучимый бессонницей. Дневная жара спала, прохлада овевает разгорячённое чело, улицы и дворы залиты лунным серебром, игра теней рождает в груди смутные образы и щемящие чувства, — надо лишь облечь томление в слова, единственно верные слова. Ты хватаешь кисть, и чёрная тушь ложится на белую бумагу, как ночь на землю, выбеленную луной…

Так писал об этом несравненный Басё.

Прекрасна летняя ночь в Акаяме!

Это вам скажет любой вор. Вот зимняя ночь — хуже некуда. Твоя тень — клякса на снегу, и наст предательски хрустит, ломаясь под ногами, и снег скрипит. Тянется цепочка следов, заборы обледенели — не вскарабкаешься! А летом едва слышный шорох шагов теряется меж иными звуками: бормотание крон деревьев, трели сверчков, хлопанье крыльев ночной птицы. Перемахнуть через забор — сущий пустяк для человека ловкого, умелого, а главное, легко одетого.

Летнюю ночь восхвалит и подвыпивший гуляка, возвращаясь домой по тёмным улицам. Он знает, что если даже упадёт и заснёт, не дойдя до дома — пустяки, не замёрзнем! Вот ведь хорошо! И добропорядочный горожанин отдаст летней ночи должное, намереваясь хорошенько выспаться. Завтра рано вставать и приниматься за труды — будь ты торговец рыбой, кузнец или горшечник. Оставим в прошлом зимнюю стужу, промозглую сырость осени и бодрящий весенний сквозняк, что грозит простудой.

О, летняя ночь в Акаяме дышит покоем…

— Проклятье! Опять?!

— Когда он угомонится, мерзавец?!

Увы, не всегда ты прекрасна, летняя ночь.

* * *

Подскочил весь квартал.

Ну, если не квартал, то уж улица Ширакава точно. Как и многие улицы, она имела название, указанное в «Перечне улиц, мостов и площадей», а также прозвище, данное улице здешними обитателями: Змеиная. Змей тут, разумеется, не водилось, но улица извивалась, как гадюка, сворачивая то вправо, то влево — вот и прозвали.

Бывали здесь и тихие времена. Только шесть лет назад поселился на Змеиной Ширакаве молодой самурай из чиновной семьи, служащий городской управы. Казалось бы, что тут такого? Ну, поселился. Не сам, с молодой женой, между прочим. Исправно ходил на службу, с соседями здоровался, не грубил, старой нищенке — и главной местной сплетнице! — Чихэру, бывало, кидал монетку-другую.

И друзья у него были достойные. Не бродяги-ронины, безродные отщепенцы.

Через два дня на третий собирались достойные друзья по вечерам в доме на Змеиной — тут-то всё и начиналось. Гуляли от души, на широкую ногу. И добро бы приглашали мастеров игры на бива и сямисэне[13], услаждали бы слух изысканной музыкой! То есть, они услаждали. До часа Крысы[14], как правило. А потом, выпив более чем достаточно, принимались петь хором.

Орать весенними павлинами!

Уговоры и увещевания не помогали. Вежливые просьбы — мимо ушей. Жалобы в полицию и городскую управу, где служил хозяин дома, также не возымели действия. Соседи бранились. Соседи возмущались. Ходили с красными от недосыпа глазами. Женщины сочувствовали жене гуляки — ей-то каково?

Через три года самурай вернул жену её родителям, поскольку родить детей она так и не смогла. Чья в том была вина, неизвестно, но повод для расторжения брака нашёлся.

Некоторое время соседи жили надеждами, что самурай примется искать себе новую жену и хотя бы на это время угомонится, дабы произвести хорошее впечатление на будущих родственников. Надежды развеялись по ветру лепестками сакуры. Холостая жизнь гуляку более чем устраивала, а весёлые пирушки случались теперь едва ли не чаще, чем раньше.

И где только деньги брал?!

Соседи смирились. Привыкли засыпать под хмельной шум и гам — люди ко всему привыкают. Но на этот раз…

* * *

Крик повторился. Крик? — вопль.

Ярость? Ужас?! Не разобрать.

И слов не разобрать.

— Да что там у них творится?!

Звуки ударов. Оглушительный треск, словно кто-то в ярости разносил мебель в щепки.

— Передрались они там, что ли?!

— Надо полицию звать!

Ага, разогнались. Полицейские участки ночью закрыты, как и квартальные ворота.

— Ночную стражу кликните!

Снова вопль. Отчаянный, жуткий! Слушателей аж мороз по коже продрал, даром что лето.

— …и где эта стража?

— Как всегда!

— Когда нужны — с огнём их не сыщешь!

Патруль обходил квартал по утверждённому маршруту. Но в этот час — час Тигра[15] — дорога ночной стражи пролегала далеко от Ширакавы, по ту сторону моста. Бежать за стражниками? Ночью? Оставив дом, родное убежище?

Пусть его, решили соседи. Ну, буянит больше обычного…

О, тишина.

Может, удастся поспать до рассвета?

— Чтоб его демоны в пекло забрали! — выразил общее мнение плотник Йошито.

* * *

С утра пораньше у ворот собралась толпа. Во двор зайти не решались, хоть ворота были не заперты и даже приоткрыты. Вломиться к самураю без приглашения? За это можно и плетью схлопотать, особенно если хозяин зол с похмелья. Стояли, топтались. Ждали, что вернутся слуги, отпущенные с вечера, — зайдут в дом, потом расскажут, что там ночью стряслось.

Слуги запаздывали. Из дома не долетало ни звука.

Что тут будешь делать? Старуха Чихэру не утерпела. Любопытство пересилило, а может, переживала за молодого господина — всё-таки он бывал добр к нищенке. Ну как беда приключилась? Может, не в полицию надо бежать, а за лекарем?!

Бочком-бочком Чихэру протиснулась меж приоткрытых створок и, тяжело опираясь на клюку, направилась через двор к дому. Поднялась на веранду:

— Господин! С вами всё хорошо?

Тишина.

— Всё ли в порядке, господин?

Нет ответа.

Чихэру исчезла в доме. А потом из дома раздался крик, хуже тех, что звучали ночью. Соседи знали: старая Чихэру мало чего боится на этом свете. Но сейчас она вопила так, что люди в ужасе отшатнулись от ворот. Минуло с дюжину ударов сердца, прежде чем плотник Йошито, справившись с собой, поспешил в дом.

И в скором времени быстроногие мальчишки побежали за полицией.