Предчувствие гнало ее обратно. И оно не обмануло.

Милица вбежала в лаборантскую почти в тот же момент, когда из стены выплыл мерцающий и взъерошенный Каспар Лихт.

— Каспар! Каспар!

Была бы возможность, она бы расцеловала сейчас его! И Пикселя! И его мышку!

Зомби-мышка бродила по столу между колбами и попискивала.

— Милица, — сказал Каспар. Голос его был тихим и дрожащим, но призрак изо всех сил держал себя в руках. — Вы защитились?

— Ерунда, разумеется. Каспар! Все… все удачно?

Она не могла заставить себя произнести, назвать все так, как положено — слова вдруг стали страшными, тяжелыми. И очень опасными.

— Все успешно. Вот договор.

Каспар протянул обрывок.

— Вы уверены, что хотите сделать это сейчас? — спросил он. — Вы… Вы едва держитесь на ногах.

— Ндоло дал три дня. Я не могу ждать.

Леон лежал на диване, неподвижный, серый, как камень. Его лицо было спокойным, но спокойствие было неестественным — как у статуи, которая никогда не проснётся. Милица подошла к нему, села на стул и взяла его руку. Рука была холодной, почти ледяной.

— Я здесь, — сказала она. — Я принесла то, что нужно. Я верну тебя.

Она положила обрывок пергамента на его грудь, рядом с сердцем. Знаки на нём начали светиться — сначала слабо, потом ярче, как будто они узнавали своего хозяина.

Пиксель сидел на столе и смотрел на неё. Его зелёные глаза были серьёзными. Он мурлыкнул — тихо, уверенно — и запрыгнул ей на колени. Мышка-зомби устроилась на его спине, как маленький седок.

— Я буду здесь, — сказал Каспар. — И Пиксель будет здесь. Мы не дадим вам исчезнуть.

Милица закрыла глаза.

Мир подернулся рябью, и Милица провалилась в туман.

На этот раз туман был другим. Он был живым. Он дышал, двигался, шептал, и Милица чувствовала, как тысячи голосов касаются её сознания, как пальцы, которые пробуют на прочность каждую ее клеточку.

«Ты пришла».

Голос Ндоло раздавался отовсюду — из тумана, из песка, из самого воздуха. Он был глубже, чем в прошлый раз, и в нём была сила, которая заставляла Милицу чувствовать себя маленькой, как песчинка на ветру.

— Я пришла, — сказала она. — Я принесла то, что принадлежит тебе, могучий бог.

Обрывок пергамента светился тёмным серебром, пульсировал в такт её сердцу, как будто хотел вернуться туда, откуда пришёл.

Туман расступился.

Перед ней стоял Ндоло. Тень — огромная, пустая. Тень, которая имела форму, и форма, которая была тенью. Его лицо — а у него действительно было лицо — казалось размытым, как старая фотография, и еще Милица чувствовала его взгляд — тяжёлый, древний, как само время.

«Ты пришла без страха. Это редкость. Многие приходят сюда, но почти все боятся. Ты не боишься. Почему?»

— Я боюсь, — сказала Милица. — Но я боюсь не тебя. Я боюсь потерять его. Я боюсь, что он останется здесь навсегда. И я готова сделать всё, чтобы этого не случилось.

Ндоло засмеялся. Его смех был похож на шум ветра в сухой траве — тихий, далёкий, но в нём было что-то древнее, что-то, что не знало времени.

«Любовь, — сказал он. — Любовь всегда приходит сюда. Она приходит и просит. Она приходит и умоляет. Но любовь не может изменить то, что было решено. Договор был нарушен. Проклятие было наложено. И оно будет действовать, пока не будет возвращено то, что было взято».

— Я принесла то, что принадлежит тебе. Теперь отпусти его. Прошу.

Она протянула руку, и обрывок пергамента взлетел в воздух, как живое существо. Он кружился над ней, светился, пульсировал, и Милица чувствовала, как он тянется к Ндоло, как ребёнок к матери.

Ндоло протянул свою тень. Его пальцы — длинные, тонкие — коснулись пергамента, и в тот же момент свет стал ослепительным. Милица зажмурилась, но даже сквозь закрытые веки она видела, как пространство вокруг неё меняется, как туман начинает рассеиваться, как голоса стихают.

Когда она открыла глаза, Ндоло стоял перед ней, и в его руках был обрывок пергамента. Теперь пергамент был целым — не обгоревшим, не разорванным, как будто время повернуло вспять. А сам Ндоло обрел плоть. Он был только огромного роста. Гигантского.

«Ты вернула то, что было потеряно, — сказал он. — Ты пришла сюда, не боясь, и ты вернула мне мою силу. Я снимаю проклятие. И больше не буду убивать их сны».

Милица почувствовала, как её ноги подкашиваются. Она хотела упасть на колени, но удержалась.

— А он? — спросила она. — Он проснётся?

Ндоло посмотрел на неё. В его глазах застыла улыбка — не добрая, не злая, древняя, как мир.

«Он проснётся, — сказал он. — Но всё остальное зависит только от тебя, девушка. Я снял проклятие. Но я не могу изменить его прошлое. Я не могу изменить его страхи, его сомнения, его одиночество. Это можешь сделать только ты. Если сможешь».

Он начал исчезать. Его тень таяла, как дым, и голос становился тише, дальше, как эхо в горах.

«Ты смелая, девушка. Ты достойна того, чтобы помнить. Ты достойна того, чтобы любить. Иди к нему. Он ждёт тебя».

Туман исчез. Серый свет погас. И Милица почувствовала, как реальность вытягивает её из сна, как нить, которая не даёт ей упасть.

Она открыла глаза.

Лаборантская ЛОГОСа была тихой. Эфирные лампы горели, привычно чадя и треща, и в их свете она увидела Каспара, который стоял над ней с выражением тревоги на лице.

— Вы вернулись, — сказал он. — Вы пробыли там почти час. Я уже начал волноваться.

— Я вернула пергамент. Ндоло снял проклятие.

Она повернулась к Леону. Его лицо всё ещё было серым, но теперь оно было другим — не холодным, не каменным, а просто бледным, как у человека, который долго болел и наконец начинает выздоравливать.

— Он проснётся? — спросила Милица с надеждой. Она смотрела на Каспара, и весь ее вид требовал ответа. Конкретного ответа, на который она надеялась.

Каспар посмотрел на Леона.

— Должен, — сказал он. — Если Ндоло сдержал слово.

Они ждали. Минута. Две. Пять. Ничего не происходило.

Милица вглядывалась в его застывшее, неподвижное лицо.

А потом склонилась и прижалась губами к его губам.

Слезы текли из глаз против ее воли, прокладывали себе дорожку по щекам девушки, пока не касались холодной кожи спящего некроманта.

И вдруг Леон вздохнул.

Это был не просто вдох — это был глубокий, долгий, шумный вдох человека, который долго не мог дышать и наконец получил такую возможность. Его грудь поднялась, опустилась, и он открыл глаза.

Сначала он смотрел в потолок, как будто не понимал, где он. Потом перевёл взгляд на Милицу.

— Милица? — спросил он. Голос его был хриплым, слабым.

— Да, — сказала девушка.

Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла слабой и дрожащей.

— Ты мне снилась. Когда меня затягивало все глубже — ты мне снилась.

Милица сжала его руку, и он сжал её в ответ — как будто хотел убедиться, что она настоящая.

— Ты спасла меня, — сказал он. — Как ты это сделала?

— Я вернула Ндоло то, что принадлежало ему, — сказала она. — И я попросила его отпустить тебя. Он отпустил.

Леон смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не видела раньше. Свет.

— Я думал, что умру, — сказал он. — Я думал, что останусь там навсегда.

— Леон, — сказала она, улыбаясь, хотя слезы все еще текли из ее глаз. — А вы знаете, кое-что случилось… Я защитила диссертацию. И еще я была удостоена красной мантии. И со следующего семестра я начну преподавать… Скажите, Леон… теперь нет препятствий, чтобы вы… чтобы мы…

Каспар, стоявший в углу и все время буквально пялившийся на этих молодых и глупых некромантов, отвернулся и сделал вид, что рассматривает книги.

— Я ничего не вижу, — сказал он. — Я просто призрак. У меня нет глаз.

Пиксель лизал собственную лапку на столе и смотрел на них с выражением кошачьего превосходства. Мышка-зомби чихнула.

— Я вижу только одно, но крайне важное. И только одно условие, — твердо сказал Леон.

— Какое? — растерянно спросила Милица. — Какое ещё условие?

— Обязательное, — серьезно сказал Леон.

Он отпустил её руку и полез в карман своего кожаного жилета — того самого, который он носил каждый день, в котором были вшиты амулеты, защищающие от кошмаров. А Милица смотрела на него с недоумением.

— Что там? — спросила она наконец.

Леон не ответил. Вытащил что-то и зажал в кулаке. Потом посмотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не видела раньше. Решимость.

— Милица, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты была счастлива со мной. Но это возможно только при одном условии: ты станешь моей женой. Я знаю, что ты достойна большего, чем я могу тебе дать. Но…

Он разжал кулак.

На его ладони лежало кольцо. Массивное, золотое, с тёмным камнем, который переливался всеми оттенками серого — от пепельного до почти чёрного. Оно было старым, потёртым, но в нём была сила, которую Милица чувствовала даже на расстоянии.

— Это кольцо моего отца, — сказал Леон. — Он отдал его мне в Завесе. Он сказал, что оно было сделано для того, чтобы напоминать о том, что мы всегда возвращаемся к тем, кого любим.

Он посмотрел на неё, и в его глазах была уязвимость, которой он никогда не показывал.

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой, это мое условие. Я хочу, чтобы мы просыпались вместе утром, чтобы мы пили этот ужасный отвар из корня мелиссы, чтобы мы спорили о Канте и о том, что такое этика. И чтобы ты была рядом. Всегда.

Милица смотрела на него, чувствуя, как её сердце бьётся так сильно, что она слышит его удары вокруг. Слёзы текли по её щекам, и она не пыталась их сдерживать.

— Я знаю, что я не идеален. Я знаю, что у меня есть проблемы, которые я не могу решить. Я знаю, что я часто бываю замкнутым, холодным, что я не умею говорить о своих чувствах. Но я люблю тебя. И я хочу провести с тобой всю свою жизнь.

Он протянул ей кольцо.

Милица смотрела на кольцо, на его руки, на его лицо, на его глаза, в которых был свет, которого она никогда не видела. Она смотрела на него и чувствовала, как её мир переворачивается, как всё, что было раньше, становится прошлым, и начинается что-то новое.

— Да, — выдохнула она. — Да.

— Ура! — крикнули сразу два восторженных голоска. Берта и Ида давно уже стояли рядом, только ни Милица, на Леон их не заметили.

— У нас будет свадьба! — добавила Берта.

— Конечно будет, — уверенно заявила Ида, подхватывая Пикселя и прижимая его к себе. — Я должна сказать всем!

Она выбежала из лаборантской, оставив дверь открытой, и её голос эхом разносился по коридору.

И тогда Леон поцеловал Милицу, и в этом поцелуе было такое долгожданное обещание — долгое, тёплое, как рассвет, который всегда наступает после даже самой тёмной ночи.

Каспар, стоявший в углу, отвернулся и сделал вид, что рассматривает книги.

— Я ничего не вижу, — сказал он. — Я просто призрак. У меня нет глаз.

Пиксель спрыгнул со стола, подошёл к ним и сел у ног Милицы, глядя на кольцо на её пальце. Его зелёные глаза были серьёзными.

— Мяу, — сказал он наконец. И было совершенно непонятно, что он имел ввиду.