Глава 1.

Он проснулся от того, что комната пахла кровью. Его собственной кровью. Это он уже научился различать. Чужая кровь пахла железом и чем-то сладковатым, как гнилые фрукты. Собственная же — почти ничем, но ощутимо застывшим. И обычно воздух становился солоноватым и странно сжимался. Только в этот раз пахло сильнее, чем обычно, и Леон понял: рана глубокая.

Он открыл глаза не сразу. Сначала прислушался к себе — к пульсирующей крови в висках, к привычной тяжести в ноге. Теперь сильно саднило плечо. Пульс был слишком частым, нога отказывалась слушаться, а плечо горело так, будто кто-то приложил к нему раскалённое клеймо.

Во сне было копьё. Длинное, с наконечником из чёрного дерева, который вошёл в плечо и застрял там, между ключицей и лопаткой. Он помнил, как пытался его вытащить, но пальцы скользили по древку, а перед глазами плыло лицо женщины, которая кричала на языке, которого он не понимал, но который узнавал.

И снилось это уже не в первый раз.

Только раны каждый раз были новыми.

Пришлось возвращаться в реальность. Потолок комнаты был каменным, с трещинами, которые тянулись от одной стены к другой, как ветви старого дерева. Над кроватью висела рунная сеть — тонкие серебряные нити, сплетённые в ячейки, с маленькими амулетами на узлах. Сеть слегка пульсировала зелёным, когда он шевелился, и тускнела, когда замирал. Он купил её три года назад у торговца артефактами в портовом районе Гендена за сумму, которая тогда показалась ему огромной, зато ни разу не пожалел о своей покупке, тогда казавшейся простой блажью (но уж очень его заворожили руны). Зато теперь она оказалась просто необходимой. Без неё сны иногда просачивались в реальность не только через раны, но и через стены: призраки являлись без зова, голоса звучали в пустых комнатах, тени двигались, когда не должны были… А может, было и что-то еще, чего Леон не замечал.

Сеть помогала. Не всегда, но помогала.

Леон сел на кровати, скрипнув зубами от боли в плече. Левая нога затекла, пальцы ступни не слушались — предыдущее ранение снова напомнило о себе. Он пошевелил ногой, дождался, пока тупая боль растечётся по бедру, и только после этого встал. Босиком, на холодный каменный пол. Привык уже. За десять лет скитаний по разным местам он научился не замечать холода, как научился не замечать усталости, голода и косых взглядов.

Подошёл к зеркалу. Трещина в стекле пересекала отражение поперёк лица, так что один глаз выглядел узким, почти восточным, а другой — широким, европейским. Собственно, так оно и было. Узкие глаза он унаследовал от матери, которую отец привёз из Кансу, с того самого востока, где даже мёртвые не лежат спокойно, а бродят по рисовым полям в ожидании, когда их кто-нибудь вспомнит. Европейскую ширококостность — от отца. Отец был красивым мужчиной, с квадратной челюстью, пышными усами и привычкой разбрасывать по кабинету книги, которые уже не мог прочитать из-за старческой катаракты.

Леон провёл пальцами по шраму на плече. Рана была свежей, кожа вокруг покраснела, но воспаления не было — он уже знал, что проклятые раны не гноятся. Они просто болят. И заживают куда медленнее обычных, как будто время в них застревает.

В углу комнаты стоял столик с утренним ритуалом: три стеклянных флакона, медный чайник с длинным носиком, ручная мельница для трав. Леон насыпал в мельницу щепотку сухих корней, добавил листья мелиссы и две высушенные ягоды можжевельника — от отёков. Заварил. Ждал ровно три минуты, пока настой не потемнел до цвета старого янтаря. Пил маленькими глотками, не морщась от горечи. Надо. Привык. Могло быть хуже.

Потом — амулеты. Он носил их не на шее, а вшитыми в подкладку сюртука: три пластины из полированного камня, которые гасили эфирные всплески, и маленькая костяная фигурка человека с закрытыми глазами — символ тишины. Каспар когда-то сказал, что это не помогает, а только создаёт иллюзию контроля. Леон тогда пробормотал, что иллюзия контроля лучше отсутствия контроля. Спор они так и не закончили, но фигурку Леон носить не перестал.

Одевался он медленно. Сначала — нательная рубашка из грубого льна, она впитывала пот, когда снились кошмары. Потом еще одна, с латунными пуговицами, на которых были выгравированы руны, защищающие от порчи. Брюки — кожаные, мягкие. Это пока надежно защищало его от новых травм в реальном мире. Пока. Но вот надолго ли?

Левый ботинок пришлось зашнуровывать слабее правого — нога распухла, и кожа на лодыжке натянулась, блестя, как на старой свече. Тонкий кожаный корсет-жилетка с наплечниками и наручами. Леон усмехнулся, затягивая ремни — на левом плече слабее, чем на правом. Надел кожаные перчатки.

Трость стояла у двери. Чёрное дерево, набалдашник из слоновой кости, выточенный в виде волчьей головы. Он получил её в подарок от декана Альтманна, когда хромота стала заметной. «Чтобы вы не падали с лестницы, — сказал Альтманн. — У нас и так призраков достаточно, вы будете лишним, Леон». Это была шутка. И Леон почти улыбнулся.

Он вышел в коридор.

Академия практически вся еще спала. Раннее утро в КАС было временем, когда даже призраки замедлялись, застывая в дверных проёмах и на лестничных пролётах, как рыбки в холодной воде.

Свет от магических светильников падал на каменные стены жёлтыми кругами, в которых плясали пылинки. Пахло воском, старым деревом и чем-то сладковатым — консервирующими составами, которыми обрабатывали книги в библиотеке.

Он шёл медленно. Трость стучала по камню в ритме, который он знал наизусть: удар, пауза, удар. Левая нога волочилась, но он старался делать вид, что просто не спешит. Студенты, которые встречались ему на пути, отводили взгляды. Они привыкли. Новенькие иногда пялились, но быстро отучались — преподаватель Веласкес умел смотреть так, что взгляд становился физическим, почти осязаемым, и желание пялиться проходило само собой.

На третьем этаже Северной башни, за портретом философа с усами, располагался факультет ЛОГОС. Портрет был старым, масляным, и усы на нём облупились так, что философ казался то усатым, то беззубым, в зависимости от освещения. Студенты шутили, что это метафора неопределённости бытия. Леон считал, что это просто плохая реставрация. Впрочем, все это было не важно.

Дверь его кабинета была приоткрыта. Внутри горел свет — значит, кто-то уже заходил. Подобного Леон не любил. Но поделать ничего не мог.

Леон толкнул дверь, и навстречу ему из темноты выплыл знакомый силуэт.

— Вы рано, — сказал Каспар Лихт, не оборачиваясь. Призрак парил у окна, глядя на серое небо, которое только начинало светлеть. — Снова кошмар?

— Снова, — Леон повесил трость на крючок у двери. — Копьё в плечо. И женщина, которая кричит. Я её не понимаю, но знаю, о чём она кричит.

— О чём?

— «Ты не должен был брать это».

Каспар наконец повернулся. Его призрачное лицо было спокойным, почти скучающим, но в глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство. Он был стар, даже по меркам призраков. Смерть застала его в 1689 году, когда он споткнулся на лестнице собственной библиотеки, и с тех пор он ни разу не изменился — ни лицом, ни голосом, ни привычкой цитировать Канта к месту и не к месту. Но иногда, когда он думал, что никто не видит, его призрачные пальцы начинали дрожать. Как сейчас.

— Вы знаете, что это за сны, — сказал Каспар.

— Знаю. Проклятие отца. Не знаю только, из какого именно места он прихватил его…

— И вы всё ещё не рассказали Милице.

Леон промолчал. Подошёл к столу, на котором стопкой лежали студенческие работы, и начал перебирать их, не глядя на имена. Бумага шуршала под пальцами, чернила пахли сухой горечью, как настой из корней, который он пил утром.

— Она на четвёртом курсе, — сказал он наконец. — У неё будут экзамены, потом распределение. Ей не нужны мои проблемы. Ей…

— Ваши проблемы уже стали её проблемами. Вы целовались.

— Это было… ошибкой.

— Любовь не ошибка, герр Веласкес. Любовь — это катастрофа. Разница в том, что ошибки можно исправить, а катастрофы — только пережить.

Леон поднял голову. Посмотрел на призрака. Каспар смотрел в ответ, и в его глазах не было привычной насмешки. Было что-то другое. Может быть, усталость. Может быть, понимание.

— Я переживу, — сказал Леон.

— Возможно. Но переживёт ли она?

Каспар, посчитав, что загнал оппонента в тупик, готов был снисходительно позволить юному коллеге промолчать.

— Переживет, — утвердительно кивнул Леон. И его тон никаких трактовок и возражений не допускал. — Девушки удивительно быстро переживают абсолютно все, если понимают, что впереди отсутствует светлое будущее. И вдвойне быстрее, если избранник не может содержать даже себя. Она переживет.

Каспару действительно было, что сказать: за триста с лишним лет нежелания уйти в Завесу он повидал… достаточно много и разного. Только кажется, что захудалый И. Н. РО. — место для ученых бесполезных червей. Но Каспар растаял в воздухе, оставив после себя запах старого пергамента и холодного воска и так и не пожелав ответить.

Леон остался один.

За окном светало. Серое небо понемногу наливалось розовым, и на горизонте показались очертания крыш — башни, шпили, трубы, из которых вился лёгкий пар.

Академия просыпалась. Где-то внизу хлопнула дверь, раздались голоса, стук каблуков. Через час начнутся лекции, и он будет стоять у доски и объяснять первокурсникам, почему нельзя поднимать мёртвых без согласия души, даже если очень хочется. А они будут слушать и не понимать. Или понимать, но делать вид, что не понимают. Студенты всегда так делают.

Он достал из ящика стола пергамент: «Кодекс некроманта. Глава 4, параграф 2. О посмертном согласии». Пальцы коснулись тонко выделанной кожи… Остановился.

Плечо болело, нога пульсировала, а в груди, где-то под рёбрами, ныло что-то ещё, чему он не знал названия. Тоска? Страх? Или предчувствие того, что эта зима будет куда длиннее, чем прошлая? И что сны не закончатся даже тогда, когда он перестанет их видеть.

Он отложил свиток, застегнул все пуговицы, взял трость и вышел в коридор, где его уже ждали тени, отбрасываемые утренним светом.