Киев.

1 июля 1726 года.

Я принимал у себя комиссара Южной армии Стрельцова. Внимательно смотрел на этого человека, который явно стушевался, оказавшись в моём кабинете. И это неудивительно: ко мне непрерывным потоком стекались различные доносы, кляузы и прямые жалобы на его действия. Судя по этим бумагам, деятельный комиссар встал поперёк горла абсолютно всем, вплоть до самого командующего маршала.

Наверное, настоящий Пётр Великий, чьё бренное тело я теперь занимал, уже всерьёз подумывал бы о плахе для этого человека. По крайней мере, не поленился бы и пару ребер сломал бы Стрельцову. Когда на столе скапливается такая гора жалоб, одна другой краше расписывающих небывалые преступления, самоуправство и казнокрадство, впору взбеситься, проникнуться монаршим Гневом и собственноручно отрубить негодяю голову на площади.

Но я, как человек из будущего, прекрасно понимая реалии и смыслы нынешнего времени, а также всю ту далеко не идеальную, коррумпированную систему взаимоотношений, что сложилась в армейских верхах, был уверен в обратном. Раз жалуются все хором — значит, комиссар работает как надо, бьет по рукам и не даёт им воровать.

— Значит, утверждаешь, что все эти поклёпы на тебя — пустое? И казнокрадства за тобой нет? — строго, с тяжелым прищуром спросил я его.

На самом деле, если уж не кривить душой, этим внезапным вызовом Стрельцова в ставку я немного навредил общему делу. Ему бы сейчас находиться не здесь, в Киеве, держа ответ за преступления, которых он не совершал (или к которым имел лишь косвенное отношение во благо службы). Его место было там, на юге. Именно за срыв тайных операций я спросил бы с него куда строже, чем за все эти генеральские обиды.

Но чтобы успокоить высшие чины Южной армии, нужно было создать хотя бы видимость того, что государь в гневе отчитывает зарвавшегося комиссара. Реально убирать его с должности я, естественно, не собирался.

Да и лучше при мне, чтобы услышал он и еще один человек, с которым ему, Стрельцову, работать, решить многие вопросы и определить стратегии очень важного дела.

Я потянулся к чаю, отпил. Лето сырое выдается. Сплошные дожди, а нет их, что тоже случается, так облачность, все равно прохладно. На юге это может и ничего, даже хорошо местами, но тут, в Киеве хотелось бы тепла. А то насморк у меня почти что в середине лета? Это не правильно. Это немалые санитарные потери у нас. Благо, что легкими, что лекарств от простуды запаслись.

— Ваше величество… только о державном благе и пекусь, — глухо, но твёрдо меж тем отвечал Стрельцов, не смея поднять глаз. — Сказано было мне, что делать — я и не жалел живота своего. Что-то получается, что-то нет. Как добиваться воли вашей в точности, мы ещё не до конца научены, тайному делу не обучены, вот и приходится набивать шишки на ходу. Вполне резонно, государь…

Полтора года прошло с того момента, как я очнулся в этом мире. Мой новый сыскной аппарат и разведывательная сеть только-только заработали полноценно. Теперь можно было спрашивать с этих людей по всей строгости, но нужно было и понимать: они действительно должны были набить шишки на первых неудачах, чтобы опереться хоть на какой-то реальный оперативный опыт.

Конечно, не на пустом месте создается служба, не стоит на предков слишком уж откровенно грешить и клясть их в бездействии. И при моем «предшественнике» Россия имела шпионов. Были за рубежом люди, готовые за определённые преференции или русское золото сообщать то, что нужно было знать государю. Но использовали эти ресурсы, как по мне, не слишком активно, а порой и вовсе безграмотно.

— Тебе бояться меня нечего, — я смягчил тон, откинулся на спинку кресла и позволил себе легкую усмешку. — Теми операциями, что проводятся в тылу врага силами Южной армии, я доволен. То, что вести оттуда приходят ко мне в Киев с задержкой всего в два, редко в три дня — в этом немалая твоя заслуга. И то, что турецкий султан позорно покинул свою армию… Явно же испугался, чем сильно деморализовал войска. Что ты там ещё сделал, признавайся?

Стрельцов поднял взгляд, и на его лице промелькнула хитрая, почти разбойничья ухмылка.

— Панику посеял в турецких рядах, государь. Получилось пустить слух… да так ловко, что сами османы в него поверили. Будто наши корабли с моря взяли порт в Константинополе и весь их великий город дотла сожгли!

Знаю я. Комиссары — не единственный мой источник информации. Диверсанты начали работать. Частью успешно, частью и трагично такие операции заканчивались. Но это война. И бойцы моей охраны не все проходят выпускной квалификационный экзамен. Однако кровушки османам попили, не без этого.

И то, что слухи разные пускаются — это деморализация турецкой армии. Мало того, ведь мы всем сдавшимся еще и хорошее отношение обещаем. Насколько этот слух доходит от турецких войск, я не знаю. Но на фоне криков, что «мы все проср… проиграли», сдаются и турки. Такого я что-то в иной реальности и не припомню.

— А мечети, мол, специально целыми оставили — чтобы наши, русские татары и башкиры в них молились, когда придут, а не вражеские, басурманские… — довольно выдавал мне Стрельцов.

«Ай, молодец!» — мысленно похвалил я комиссара. Уловил-таки суть нынешней идеологической повестки обновленной Российской империи. Слишком много у меня теперь появилось подданных, исповедующих ислам. Да, при переходе в православие им теперь даже деньги будут платить — формируется отдельный государственный фонд, в котором заложено не менее миллиона рублей. Но насильно мил не будешь.

Нужно было грамотно разделять мусульманство на «наше» и «их, враждебное». Например, тем же башкирам и другим верным мусульманам, включая и отряды крымских татар, которые выступают на нашей стороне, было торжественно объявлено: одним из важнейших и непреложных пунктов будущего мирного соглашения с Османской империей станет беспрепятственный проход любого паломника для поклонения в Мекку. И что Россия сама будет отбирать тех достойных людей, которых общины удостаивают хаджа, снабжать их деньгами и жестко требовать от других стран, чтобы те помогали едой и охраной при сопровождении русских мусульман до святых мест.

Дать такое публичное обещание мне ничего не стоило. Я был уверен, что подобный пункт договора для турок вполне себе проходной, чтобы заострять на нем дипломатическое внимание. Османы могут, конечно, подумать, что в пути они сумеют этих самых паломников перевербовать.

Но то, что русское православное государство берет под защиту своих мусульман — это громкий звоночек для всех. И для многих правителей в Европе, кстати, тоже: как бы не началось сюда паломничество недобитых мавров из Испании и Португалии. Да и массовое еврейское переселение при такой веротерпимости весьма возможно. Со всем этим нужно было быть очень аккуратным.

— И как вы воспользовались тем, что враг ошеломлен бегством султана? — строго спросил я у Стрельцова, возвращаясь к делам насущным.

— Отряды метких стрелков подобрались вплотную к турецкой артиллерии под покровом ночи, — оживился комиссар, — и успели сделать не менее чем по семи выстрелов каждый, выбивая офицеров и пушкарей, прежде чем вскочили на коней и ускакали прочь. А ту малочисленную погоню, которую только и смогли в неразберихе организовать турки, наши заманили в засаду. Ударили с двух сторон и в сабли уничтожили не менее двух полков турецкой кавалерии.

— За такое тебя нужно к награде представлять, а не ругать, — хмыкнул я.

— Все операции были согласованы с фельдмаршалом Ласси и проводились при непосредственном участии его и штаба Южной армии, — четко, по-военному отрапортовал Стрельцов, но в глазах его плясали смешинки.

Впору было достать из ящика стола и показать ему все те обвинительные реляции, которые поступили от Ласси на «своевольного мужика» Стрельцова. Там были такие изощренные оскорбления, что комиссару, будь он благородных кровей, впору было бы вызывать фельдмаршала на дуэль и биться до смерти. Впрочем… орден Святого Владимира третьей степени, о котором я уже подумывал, подразумевает не только повышение в чине, но и дарует статус потомственного дворянина.

И пусть все в армии и при дворе видят, что за реальные дела буквально за год можно выслужиться в весьма серьезного человека, а то, глядишь, и до придворного чина дорасти. Впрочем, такие примеры у меня уже были — взять того же Корнея Чеботаря…

— Значит, так. Всем тем, кто у тебя в недоброжелателях ходит, я отпишусь, что сильно тебя пожурил. Можешь даже слух пустить, что ругался матом и едва ли не тростью по спине ударил, — произнес я, вставая из-за стола. — Работу свою на юге ты продолжать должен. Вот только нынче задачи у тебя изменятся…

Я еще раз внимательно посмотрел на этого человека, прикидывая в уме: справится ли? Находчивости и упертости ему точно достает. Изворотливого ума — вроде бы тоже хватает с избытком. Да и не в поле же ему войсками командовать. Ему нужно поручить кое-что совершенно другое…

— Высылай агентуру и шли резидентов в Валахию. Пусть пока что затаятся, укроются в лесах и неприступных горах. Ударят только тогда, когда… — Я снова замолчал, обдумывая масштаб задуманного.

Операция планировалась слишком лихой, дерзкой, сродни тому, что недавно произошло в Швеции. Но вот только зимний шведский поход по льду Ботнического залива — это то, что в реальной истории все-таки случалось, хотя и почти на целый век позже нынешнего времени.

А вот здесь… Я не мог припомнить в своей памяти из будущего, чтобы во время череды русско-турецких войн какой-либо серьёзный регулярный отряд, а тем более целая дивизия, действовали глубоко в тылу врага. Чтобы они создавали обширные партизанские зоны, абсолютно не подконтрольные туркам, куда могли бы безопасно стекаться все ненавидящие османское иго люди. Базы, где добровольцев бы вооружали, обучали, и где со временем мог бы взрасти полноценный Второй фронт.

Было ли такое в истории вообще? Конечно, было. Ярким примером служили партизанские края в Беларуси. Во время Великой Отечественной войны чуть ли не четверть всей белорусской земли находилась под реальной властью Советов, несмотря на то, что республика официально считалась глубоко оккупированной врагом.

Там создавались лесные отряды, соединяющиеся затем в целые бригады. В итоге более четырехсот тысяч партизан в белорусских лесах, по сути, открыли настоящий второй фронт. Они нападали уже не на мелкие разрозненные гарнизоны немцев, а громили целые полки, разрушали логистику и предоставили Красной Армии идеальный плацдарм для наступления во время операции «Багратион».

Получится ли провернуть нечто подобное в нынешнем, восемнадцатом веке? Мне казалось, что это вполне реально и резонно. Тем более, если действовать не в голой степи, а в лесистых Карпатах и на Балканах, относительно недалеко от границ Австрийской империи. Да еще и с нашим новейшим вооружением, которое просто не оставило бы туркам никаких шансов выбить из лесных чащоб готовые к круговой обороне, прекрасно обученные силы.

Я в деталях пересказал этот смелый план Стрельцову, а затем пригласил к нам Василия Ивановича Суворова. Он недавно прибыл в моей свите в Киев. Мы долго сидели втроем, обсуждая саму концепцию того, что из себя представляет партизанское движение.

Я разъяснял Суворову его будущие задачи — прежде всего как тайного организатора и снабженца, а не линейного полководца. Ему предстояло сделать так, чтобы это восстание на славянских землях расцвело таким бурным цветом, чтобы стало кровоточащей костью в горле у турок. Чтобы другие регионы, вдохновившись подвигом тех же сербов, болгар или валахов, тоже начали рвать империю на части.

Такого огромного слона, как Османская империя, России в одиночку быстро не сожрать — подавимся. А вот если те народы, что насильно были сделаны частью этого слона, сами начнут отгрызать от него куски плоти ради своего освобождения — вот тогда всё и случится. И колосс на глиняных ногах, коим сейчас является держава Османов, будет неминуемо раздавлен колоссом на стальных ногах — обновленной Российской империей.

Мы провели за обсуждениями практически целый день. Затем вышли из ставки, долго гуляли по закрытому полигону, продолжая разговор, и лично осматривали новые образцы специального вооружения, которые должны были применяться для этой беспрецедентной спецоперации.

— Сильные телеги… зело крепкие. Только где же коней взять, чтобы управлять такими тяжестями по бездорожью? — уважительно, но с сомнением отреагировал Стрельцов, когда увидел наши секретные боевые фургоны.

Да, эти повозки были настоящим прорывом — чем-то вроде эрзац-БТР или тяжелых бронированных тачанок. Обшитые листами легкого железа, с установленными внутри вертлюжными пушками и бойницами для стрелков. Но, в отличие от техники моего родного будущего, тяга здесь пока оставалась исключительно конская.

— Придётся четвёрку сильных лошадей запрягать. Иначе никак такую тяжесть не утянуть, — спокойно и со знанием дела ответил Суворов, похлопывая ладонью по бронированному борту. — Но эти кони у нас уже есть, государь. Голштинцы. Мощные звери, как раз для такого дела сгодились.

Созданная в секретном конструкторском бюро Андрея Нартова — или, проще говоря, в особой царёвой мастерской — экспериментальная скорострельная картечница в целом успешно прошла полигонные испытания. К слову, нельзя сказать, что по убойной дальности она с разгромным счётом выиграла у привычной чугунной карронады, но для установки на рессорные фургоны эта многоствольная система годилась куда больше.

Мы подошли к главному козырю наших мобильных отрядов. Никаких неуклюжих круглых батарей, вращающихся на неповоротливых осях, которые еще недавно по старинке пытались конструировать в наших мастерских. Толку от этакой «карусели» в тесном пространстве телеги не было никакого — громоздко, неудобно, газы бьют в лицо, да и расчету развернуться негде. Так что первый вариант, предложенный Нартовым, не подошел.

А то, что стояло перед нами сейчас, намертво закрепленное на тяжелом дубовом шкворне, было совсем иным зверем. Хищный, приземистый кусок смертоносного железа.

Восемь кованых граненых стволов, плотно стянутых широкими кольцами из темной литой бронзы, скалились черными провалами дул. Они были уложены не в круг, а в плоский, компактный пакет — в два ряда по четыре ствола. Строгая, беспощадная геометрия смерти. Пахло ружейным маслом, окалиной и тем специфическим железистым духом, который бывает только в хороших арсеналах, где куется победа.

Чтобы зарядить, нужно вставить кассету, которая заряжена не унитарными патронами, к сожалению, а составными пороховыми зарядами в малых каморах, которые при выстреле посылают в стволы пулю.

Кассета — массивный металлический брусок, есть рычаг, который служит спусковым крючком. Ну и барабанная основа. При сноровке восемьдесят выстрелов в минуту можно сделать. При кассете в пятьдесят зарядов.

К тому же внутри бронированного фургона оставалось достаточно места, чтобы пушкарский расчёт, как все равно называют картечников, мог безопасно укрыться от ответного огня, да еще и посадить туда двух метких стрелков, вооруженных нарезными штуцерами под новые конические пули. Выходила настоящая мобильная огневая точка. По нашим расчётам, один такой экипаж мог сходу остановить лаву до сотни вражеских кавалеристов. А при слаженной совместной работе звена из четырех фургонов — перемолоть в кровавую кашу целый кавалерийский полк. Стрелять можно было даже на ходу, при условии, что рельеф местности позволял телеге идти ровно, с минимальным количеством рытвин и кочек.

— А вот и те передвижные гранатомёты, которые в лесистых горах могут стать отличной заменой тяжелой полевой артиллерии, — словно заправский гид в музее, представил другое наше новшество Василий Иванович Суворов.

Оружие действительно больше всего напоминало ранние батальонные миномёты. Унитарные заряды к ним производить в этих реалиях было крайне сложно. Сперва наши кулибины вышли из положения весьма экстравагантно: придумали систему, где запальная игла, накалывающая пороховой сердечник, всегда должна была оставаться раскалённой. Для этого внизу казенника, прямо как в жаровом самоваре, в специальном поддоне постоянно тлели угли.

Однако эта машинка регулярно давала сбой: не каждый снаряд опускался в ствол ровно, четко утыкаясь капсюлем в калёную иглу. Мастера полгода ломали головы над тем, как исправить недостаток, и если бы не моё вмешательство, работы над проектом просто заглохли бы. Решение оказалось до гениального простым: помимо механизма с иглой, в казеннике высверлили дополнительное запальное отверстие, куда пушкарь мог вставить классический зажжённый фитиль. Уж тогда бомба вылетала из ствола наверняка, а в небе работала как шрапнель, разрываясь в воздухе и щедро осыпая неприятеля свинцовой картечью.

— Ко всему этому арсеналу придается усиленный егерский полк, где собраны лучшие инструкторы и наставники по военному делу с наших императорских полигонов, — я перевел тяжелый взгляд на Стрельцова. — Твоя задача состоит в том, чтобы при помощи этих кадров готовить в партизанских зонах новые полки, но уже из сербских воинов. И главное: совместно с нашим послом в Австрийской империи, графом Румянцевым, ты должен наладить бесперебойные тайные поставки русского огнестрельного оружия через австрийские земли.

Переговоры об этом транзите сейчас ведутся. Идут они невероятно тяжело — австрияки уперлись как бараны. И их логика вполне понятна. Выходит так, что через их приграничные территории мы не просто спонсируем освободительную войну сербского, а там, глядишь, хорватского и валашского народов. Мы тем самым стремительно распространяем своё влияние на умы этих людей.

Свалить Османскую империю чужими руками — это лишь половина дела. Национальные интересы Священной Римской империи германской нации недвусмысленно требуют, чтобы русское влияние на балканских землях оставалось нулевым. Венский двор с огромным удовольствием хотел бы присоединить эти славянские территории к себе, включая независимую Черногорию, и пробить для Габсбургов еще один выход в Средиземное море.

Но парадокс в том, что ровно этого же хотим и мы. И за это влияние мы будем драться. Правда, вряд ли с самими австрийцами придется воевать — если, конечно, у них хватит дипломатического ума пойти нам на уступку в балканском вопросе в обмен на то, что наши штыки принесут огромную пользу их империи где-нибудь в другом месте Европы.

Грядёт мировая война. Ну или, по крайней мере, масштабная общеевропейская, где каждая из сильных держав вынуждена будет выбрать свою сторону. И, как я уже неоднократно говорил: Россия — это та гиря на весах истории, которая решит исход. Чью сторону она выберет, тот военно-политический блок и получит подавляющее преимущество и все возможности для победы.

Да, формально у нас есть всеобъемлющий союзный договор с Австрийской империей, и он вроде бы подразумевает все эти совместные действия на Балканах. Но кулуарная дипломатия всё равно должна работать безостановочно. Я очень рассчитываю на Александра Румянцева. Надеюсь, что дипломатического таланта этого человека — отца будущего великого русского полководца, а пока еще сущего несмышленыша, только-только начавшего ходить, — хватит сполна. Ему предстоит вместе с прославленным принцем Евгением Савойским, которого я уже лично убедил в необходимости этих негласных операций, продвинуть нашу повестку. И сделать это так изящно, чтобы вышло хорошо и для России, и для Австрии.

— Готовьтесь, господа. Обсуждайте всё до малейших деталей, — строго произнес я, возвращаясь к своим собеседникам. — Можете пока ночами не спать, но в самое ближайшее время — не позднее чем через три дня — я должен видеть ваш подробный доклад. Мне нужно четкое понимание того, как и каким именно путём вы будете действовать. Точные топографические карты, которые нашей агентуре удалось добыть у австрийцев и турок, и которые были детально усовершенствованы Тайной канцелярией — всё это поступает в ваше полное распоряжение. Кроме того, наш сербский агент Милош Кобилич предоставил недавно свежие сведения о том, какие партизанские гайдуцкие отряды в горах уже существуют и готовы работать совместно с нашими инструкторами.

Я замолчал, оглядывая их уставшие, но сосредоточенные лица, заканчивая эту многочасовую тяжелую работу с двумя важнейшими людьми моей эпохи. Людьми, которым в очередной раз предстояло отправиться в неизвестность и совершить чудо ради грядущего величия Российской империи.