Киев.

Июнь 1726 года.

Поели… скудно и скучно, почти что молча. Я очень редко отходил от своего правила здорового питания. И точно этого нельзя делать в условном походе, когда и военные решения принимать и дипломатические. Так что и я, и мои министры, губернатор Киевской губернии, довольствовались отварной говядиной с гречей и салатом из сезонных овощей, прежде всего, огурцов, конечно, ну и молодой капусты.

— Вернемся к политике, — когда унесли самовары и закончилось чаепитие, сказал я.

— Из Пруссии вести есть? — перевел я взгляд на Остермана.

— Серчают они на нас, минхерц. Союзничать не желают. Того и гляди, в открытую против нас выступят, — спокойно ответил канцлер.

Что же касается большой европейской политики, то на доске оставалась лишь одна фигура, мешающая России окончательно превратить Балтику в свое внутреннее озеро — Прусское королевство. И никак они не вписывались в мою систему внешней политики. Да и после того, как мы расправились со Швецией, пруссаки не могут не видеть того Дамоклова меча, что уже занесен над из головами.

И нет, я не собирался идти войной на Пруссию. Я и вовсе желал бы войной с османами отставить эту затею и еще плотнее заняться экономикой, чтобы «прожевать» все откушенные куски.

— Войны с пруссаками при нынешнем нашем союзе с австрийцами нам не избежать, — Остерман развел руками в показном бессилии.

Хитрец он. Заранее «стелет соломку, чтобы падать было мягче», когда случится такой провал в нашей внешней политике.

«Ну и ладно. Буду первым русским Императором, кто возьмет Берлин», — мстительно и даже как-то весело подумал я.

Но тут же прогнал это «шапкозакидательство». О нашей пуле уже могут знать и пруссаки. Два-три года и они насытят армию новыми родами войск. И тогда мы умоемся кровью. Так что аккуратнее нужно быть. Если кто-то из европейских стран вдруг становится откровенно сильнее других, то чуть слабейшие объединяются, дабы опустить до своего уровня, или даже ниже, вырвавшегося вперед.

А тут Россия! Та, о которой еще четверть века и не думали, как о серьезном игроке на европейском поле. А мы уже и Швецию подмяли…

— Следи только, Андрей Иванович, чтобы австрийцы не переменились. Против всей Европы нам не сдюжить, — сказал я.

После посмотрел в свой кроссбух. Что там дальше по повестке?

— Господа, — я обвел взглядом Военный совет. — Нам нужно выработать с вами четкую позицию, кою потребно через послов отослать султану. Предлагаю действовать гибко. У нас на каждый турецкий ход, на каждое изменение на фронте должны быть заготовлены свои требования. И вот с какими из них они в итоге захотят согласиться и заключить мирный договор — решать будем мы. И решать на поле боя.

Закипела кропотливая штабная работа. Четвертый час работы, но кто сказал, что служить мне легко? Я ведь никого не держу, пусть уходят в забвение, если не справляются.

Но мы, наконец, подобрались и до непосредственной стратегии в войне. Тактический уровень пусть определяют фельдмаршалы. Но вот стратегия — это только за мной. И никакие переговоры отдавать на откуп будь кому, я не собирался.

— Нам нужно сформировать пять пакетов требований к Османской империи — от самых мягких до уничтожающих.

По первому, «нулевому» пакету, султан должен был просто отказаться от войны, признав за нами Крым и все турецкие крепости в Северном и Восточном Причерноморье. В этих требованиях мы даже не задевали вопрос Кавказа, который для меня был стратегически архиважным. Но я был абсолютно уверен, что султан не пойдет на то, чтобы закончить войну, еще её по сути и не начав.

Подобные трусливые действия неминуемо привели бы к бунту янычар обострению противоречий султана и мусульманского духовенства, которое и без того имеет место быть. Как следствие — свержение правителя. Этот пакет требований был чистой формальностью, красивой оберткой для европейских глаз: мол, мы предлагали мир, они сами отказались.

Но по мере того как будут развиваться события — а сразу после нашего первого боевого столкновения, которое, я искренне верю, будет победоносным, — условия начнут стремительно ужесточаться. На смену уступчивым нотам придут жесткие ультиматумы.

В дело пойдет Кавказ: признание зоны ответственности России над Картли-Кахетинским царством, а также присоединение части армянских земель. Границы еще предстояло кроить на переговорах, но одно я знал твердо: священная гора Арарат должна оказаться внутри нашей черты. Дальше — больше.

Слушая гул голосов склонившихся над картами сановников, я вдруг поймал себя на мысли о географии власти. Управлять гигантской Империей отсюда, из Киева, было не сложнее, чем из Петербурга.

Дорога до старой столицы, Москвы, занимает дней десять в хорошем темпе — не такое уж огромное время. Зато отсюда, с берегов Днепра, я могу держать все новые, бурлящие южные земли под плотным, личным контролем. Я, конечно, не собирался бросать свой «Северный Амстердам» на Неве, он продолжит расти. Но мысли о рациональном распределении центров управления то и дело посещали мою голову.

— Последнее требование — отдать Константинополь, православный Царьград нам, — сказал я. Немая сцена. — И невозможно возможно, господа. И так… С Богом. Настало время показать султану, что в Северном Причерноморье появился новый, настоящий хозяин. Военный совет окончен. Всем приступить к своим делам. Послезавтра жду с отчетами о проделанной работе. Вы знаете, что вам делать.

* * *

Окрестности Хаджибея.

16 июня 1726 года.

Великий визирь Османской империи Невшехирли Дамат Ибрагим-паша не улыбался уже больше месяца.

А ведь весь Стамбул знал его как человека на редкость дружелюбного, обходительного, с вечно играющей на губах тонкой, всепонимающей полуулыбкой. По крайней мере, таким он казался.

Придворные шептались: чтобы так долго удерживать печать Великого визиря — должность, которая в Блистательной Порте была сродни разменной монете и порой меняла хозяев по три раза на дню, — нужно обладать разумом шайтана и сердцем, выкованным из дамасской стали.

Под бархатной перчаткой этого утонченного ценителя тюльпанов скрывалась мертвая хватка прожженного интригана. Но теперь эта хватка слабела. С потерей Крыма, с русскими успехами, все больше голосов раздавалось в пользу того, что нужно что-то менять.

Как это часто бывает: критиковать легче, чем предлагать что-то дельное. И те, кто высказывается, пусть пока что и шепотом, за перемены, — они не знали, что именно нужно изменить к лучшему.

— От поступей наших предков земля и ноги дрожали у наших врагов. Нужно вернуть это, — говорили все несогласные с политикой визиря и султана.

'Как? — постоянно мысленно спрашивал Невшехирли Дамат Ибрагим своих оппонентов.

Мысленно, так как начинать в голос дискутировать — это только сотрясать воздух и терять лицо. От него ведь именно этого и ждут.

Ибрагим-паша стоял на возвышении, обдуваемом сухим, колючим ветром, и смотрел сквозь пыльное марево на проходящее мимо воинство. Уже который день по выжженной земле, поднимая тучи удушливой серой пыли, непрерывным потоком текли войска.

Звенела сбруя, глухо били барабаны, ревели верблюды и мулы в обозах. Краски знамен резали глаз. Казалось, что идет несокрушимая сила, противопоставить которой никто ничего не может.

Но визирь, будучи искренним поклонником всего европейского и главным проводником султанских реформ, смотрел на эту пеструю, колоссальную орду с нарастающим ледяным ужасом. Он слишком хорошо понимал: в наступившем железном веке количество больше не означает качество. Средства поражения совершенствуются.

Его оппоненты опять бы сказали, что мастер-оружейник из Константинополя делает лучшие и красивейшие ружья, чем голландцы, или даже французы. И это было так. Но они не понимали, что голландцы, французы, иные европейцы, отказываются от укрошательств, ускоряют работу настолько, что пока турецкий мастер сделает одно ружье, голландская мануфактура сладить их сотню.

А еще недавно русские одержали ошеломляющую, ломающую все расчеты победу над Швецией. Возможно, сам султан и Великий визирь не поддались бы такой панике, если бы не увидели лица своих иностранных советников.

Французы были напуганы. Французы… те, которые откровенно считали, что только лишь они законодатели военного искусства. Да, оправданием было то, что русские силы возглавил Саксонский — бывший французский полковник… Так себе оправдание, о чем понимали все.

А еще напудренные, высокомерные физиономии французов— лица людей, считавших себя истинными кукловодами европейской политики, — теперь выражали ту же самую сковывающую тревогу, что грызла изнутри самого Ибрагим-пашу. Посол Франции, виконт д’Андрезель, всегда излучавший высокомерие Версаля, на последних аудиенциях выглядел бледным и дерганым.

— Не получится ли так, что русские разгромят и французов? И почему мы тогда должны доверять вашим тактикам и советам? — задавали ему вопросы, на которые виконт откровенно ничего не мог ответить, ну кроме только бравады, которой и у турок в избытке.

А ведь как всё начиналось! Когда в Топкапы поступила весть о том, что шведы, а за ними, по слухам, и Англия готовы объявить войну России, в рядах собирающейся турецкой армии царило бешеное воодушевление. Распаленные дервиши кричали на площадях, что настал час ударить в спину неверным. Казалось, русские просто не успеют выпутаться из одной войны, как получат сокрушительный удар с юга. В диванских кулуарах уже делили шкуру неубитого медведя: мечтали вернуть не только влияние над Крымом, но и отхватить всё Поднепровье с Волынью.

А теперь? Иллюзии развеялись, оставив после себя горький привкус песка на зубах. Русская военная машина не дрогнула, а лишь развернула свои жерла на юг.

— Великий господин идет!

Хриплый шепот вырвал визиря из мрачных мыслей. К нему, спотыкаясь о полы богатого халата, тяжело дыша и утирая потный лоб, спешил его личный помощник. Это был пухлый, неказистый, невысокого роста человек, которого многие по ошибке принимали за глупца. Но Ибрагим-паша знал цену людям: под этой смешной внешностью скрывалась настолько светлая и расчетливая голова, что ее аналитические таланты с лихвой окупали любое физическое уродство.

Визирь мгновенно подобрался. Мышцы лица привычно сложились в маску преданной, почтительной безмятежности. В Европе многие посольства ошибочно считали, что Империей де-факто управляет визирь, а султан лишь кивает в такт его словам. Возможно, доля правды в этом была. Но Ибрагим-паша никогда, ни единым жестом не позволял себе выглядеть неопрятно, неподготовленно или бросить косой взгляд на своего повелителя. Ахмед III не был величайшим правителем в истории Османов, но в его руках всё еще была сосредоточена абсолютная власть — власть рубить головы.

Султан приближался. Его окружала колоссальная свита. Впереди и по бокам мерно шагали гиганты-янычары из личной гвардии. Их лица, скрытые тенью высоких белых войлочных шапок, оставались непроницаемыми. Они взирали на всех вокруг, включая самого Великого визиря, как на мелких букашек, которых при желании можно раздавить одним ударом сапога.

В воздухе густо запахло мускусом, розовым маслом и тяжелым мужским потом.

Настроение Ахмеда III разительно контрастировало с тягостным напряжением его главного министра. Властелин полумира казался расслабленным, почти парящим над суровой реальностью военного лагеря.

— Мой верный друг, — мягко, почти мурлыча, обратился султан к Ибрагим-паше.

Уже одно это неформальное обращение, нарушающее строгий этикет, говорило визирю о многом. Очевидно, эту ночь Великий господин провел весьма бурно и остался безмерно доволен. Ибрагим-паша знал источник этого довольства: недавно в гарем доставили новых наложниц, захваченных на русских границах.

В этом крылась какая-то темная, извращенная психология правителя. Ахмед III словно мстил гигантской, пугающей России, мстил самому Петру Великому за все геополитические унижения, отыгрываясь на этих девушках. Их вырывали с русских и малороссийских земель с огромным трудом и кровью, через набеги крымчаков. Визирь знал, что последней фавориткой стала русинка — круглолицая, светловолосая девка из приграничной Верхней Молдавии.

Для султана не имело значения ее точное происхождение. В его глазах она была «русской». Он экспериментировал на ней, теша свои самые изощренные пороки, и искренне, физически наслаждался абсолютной, рабской покорностью представительницы той самой нации, которая сейчас грозила разорвать его Империю на куски. Унижая ее, он в своих фантазиях унижал северного царя.

— Войска прекрасны, не так ли, Ибрагим? — Ахмед III обвел рукой пыльную равнину, где, сверкая кривыми саблями, проносилась нерегулярная конница. Глаза султана маслянисто блестели. — Скоро мы заставим этих неверных свиней жрать землю.

Ибрагим-паша низко поклонился, пряча за этим движением судорогу, пробежавшую по лицу.

— Ваша армия подобна океану в бурю, о Повелитель правоверных, — бархатным голосом произнес визирь. — Она сметет всё на своем пути.

Сказав это, самый умный человек в Османской империи почувствовал, как по его спине, несмотря на палящий степной зной, поползла липкая, холодная капля пота.

— Великое воинство мы собрали, — Ахмед III плавно, с достоинством повел рукой, унизанной тяжелыми золотыми перстнями, указывая вниз.

Там, в раскаленном степном мареве, через узкую пойму у заросшего камышами мелкого озера медленно, подобно гигантской многоцветной змее, втягивалось в «горлышко» грандиозное турецкое войско. Сто тридцать тысяч человек. Лес копий, бунчуков и знамен с полумесяцами, глухой, вибрирующий гул тысяч копыт и ритмичный бой походных барабанов-кёсов. Пыль стояла такая густая, что солнце сквозь нее казалось мутным кровавым пятном.

— Да, мой Великий господин, поистине великое, — мягко, с легким поклоном подтвердил визирь Ибрагим-паша. И, не удержавшись, едва слышно добавил: — Насколько оно вообще может быть великим… против регулярных русских полков.

Султан резко повернул голову. Благодушная маска на его лице дрогнула, обнажив хищное раздражение.

— Ты стал невыносимо скучен, Ибрагим. Почему ты один льешь желчь? Послушай двор, послушай мулл! Все вокруг говорят о том, что это будет славная, победоносная война. Это возрождение великой державы, которая даже при моем блистательном предке, Сулеймане Великолепном, не была столь величественной и грозной, как сейчас! Почему ты один упрямо твердишь, что мы клонимся к закату, когда весь мир слепнет от восхождения нашего солнца⁈

Визирь мысленно поморщился, хотя на его лице не дрогнул ни один мускул. В последнее время Ахмед III полюбил сравнивать себя с солнцем. Подражание французскому монарху, Людовику XIV, которого льстецы прозвали «Королем-Солнцем», перешло все границы.

«Лучше бы ты, о Великий, подражал французам в жесткой муштре их пехоты или в устройстве чиновничьего аппарата интендантств, — с тоской подумал Ибрагим-паша. — Но нет, ты, как ребенок, перенимаешь у европейцев лишь то, что блестит. Лишь то, что кажется красивым. Опасно… Как же опасно путать дворцовый спектакль с войной».

Разумеется, вслух он этого не произнес. Какой смысл? Он говорил об этом не раз, но лишь наедине, за закрытыми дверями. Здесь же, на продуваемом холме, в окружении молчаливых янычарских держиморд с обнаженными ятаганами, любые слова сомнения граничили с государственной изменой.

Поэтому Великий визирь лишь привычно, театрально улыбнулся. Это слегка придурковатое, восторженно-покорное выражение лица, отработанное годами царедворства, было его лучшей броней. Оно позволяло молчать, когда говорить правду означало потерять голову.

Напряженную паузу прервал сухой, пронзительный голос.

— Весьма занятно… — задумчиво протянул французский посланник, виконт д’Андрезель. Он стоял чуть поодаль, придерживая напудренный парик свободной рукой, а другой, затянутой в белоснежную перчатку, указывал на озерную гладь. — Согласитесь, господа, для простых рыбаков эта посудина слишком велика. К тому же, любые благоразумные крестьяне давно бы разбежались, чтобы не попасться под ноги авангарду превеликого воинства падишаха. А эти — стоят.

Все, стоявшие на холме, инстинктивно перевели взгляды вниз.

Действительно, непозволительно близко к берегу, из-за густых зарослей рогоза, медленно выдвинулась широкая, плоскодонная лодка. На ней был поднят грязно-серый парус. Эта деталь дико выбивалась из общей логики пейзажа и казалась откровенной нелепицей. Зачем парус на крошечном, глухом степном озере, которое наполовину заросло донными водорослями, где и на одноместной долбленке с трудом можно развернуться?

Ибрагим-паша не был военным, но у него был безошибочный, звериный инстинкт выживания, выкованный в серпентарии стамбульского двора. Мозг еще не успел сформулировать причину тревоги, а тело уже действовало.

Визирь бесшумно, скользящим шагом отступил назад, прячась за широкую, закованную в кольчугу спину одного из султанских телохранителей. Он бросил быстрый взгляд на Ахмеда. Великий господин еще не понимал, что происходит. На его лице застыло брезгливое недоумение. А вот француз, д’Андрезель, вдруг резко побледнел, осознав то же, что и визирь: лодка стояла бортом к холму, и парус на ней был нужен вовсе не для ветра. Он был маскировкой. Ширмой.

— Щиты! Закрыть султана!!!

Это был не привычный бархатный голос царедворца. Ибрагим-паша рявкнул резко, хрипло, со звериной яростью, не терпящей возражений.

От этой властной, почти оскорбительной в присутствии монарха резкости вздрогнул даже сам Ахмед III. Янычары, вымуштрованные реагировать на приказ, мгновенно сомкнули ряды, лязгнув железом и заслоняя падишаха своими телами.

И в эту же секунду тишину над озером разорвал неестественно громкий, тяжелый грохот.