Киев.

12 июля 1726 года.

Звучали разные молитвы, на многих языках. Но прежде всего работали православные священники. Всех, кто был в Киеве вывели на молебен. И в этом была еще одна важная задумка — занять представителей киевского духовенства, чтобы они меньше реагировали на некоторые обстоятельства, что параллельно проходили в городе.

Разумеется, перед этим следовало озаботиться волокитой — выбить письменные дозволения солдат-инородцев, чтобы в случае смертельной раны и отсутствия их полкового пастора, отпеть бедолаг по нашему, православному обряду. Для человека сугубо гражданского, нюхавшего порох разве что на праздничных фейерверках, такой прагматичный, почти бухгалтерский подход к смерти казался бы кощунственным сумасшествием. Они ведь еще даже не выступили, еще не познали вшивой окопной правды, дизентерии и рваного железа в животе!

Но я-то знал наверняка: под картечью атеистов не бывает. Смерть всех ровняет. Я был абсолютно уверен, что больше половины этих бравых протестантов — саксонцев, шведов, немцев, — умирая в душных русских лазаретах под крики хирургов, примут причастие из рук нашего батюшки с потертым крестом, если рядом не окажется кальвиниста или лютеранина. Православные полковые священники, само собой разумеется, проявят должную пастырскую гибкость.

С католиками, правда, всё обстояло куда сквернее. Имперская машина выстраивалась так, что для православного уха скупой протестантский хорал был куда терпимее, чем латинская месса. Католики с их Папой, иезуитами и недавними польскими обидами находились на противоположном, враждебном полюсе. Но ничего, посмотрим, как можно вывернуть и эту проблему на пользу государству…

Грохнул сигнальный выстрел из двенадцатифунтовой пушки, заставив вздрогнуть стекла в окнах. Пора было махать платочками, включать «Марш Славянки», пускать скупую мужскую слезу. Но ничего из этого не было.

Корпус выступал. Мерный, тяжелый гул тысяч кованых сапог и копыт ударил в спрессованную сухую землю, поднимая над киевскими улицами желтое облако пыли. В лучах утреннего солнца слепяще блестели граненые штыки-багинеты, начищенные медные бляхи сумок и тяжелые эфесы офицерских шпаг. Солдаты шли ровными, вколоченными шпицрутенами «коробками», готовые лить свою и чужую кровь за Российскую Империю.

Это было чертовски эмоциональное зрелище. Провожать войско высыпал, казалось, весь Киев. Толпы облепили обочины, деревянные заборы, лезли на крыши подольских камениц. Женщины голосили в голос, бросая под ноги марширующим гренадерам цветы и крестя их вслед; суровые усатые мещане хмуро терли кулаками покрасневшие глаза. Во всем этом разливалось нечто древнее, сакральное — великая жертва на алтарь грядущей победы.

Но главное, ради чего я стоял здесь, на возвышении, вдыхая смешанный запах конского навоза, оружейного масла и дешевого табака, было достигнуто. Киевляне прониклись. Толпа, еще недавно глухо роптавшая на постой войск и реквизиции, теперь чувствовала себя единым организмом с этой армией. Дарованная им сильная эмоция пробила броню местечкового упрямства.

А ведь еще неделю назад пахло порохом совсем иного свойства. Я всерьез ожидал бунта. Ждал, что казацкая старшина мутнет воду, а городские низы возьмутся за вилы. Но сейчас, вглядываясь в эти заплаканные, но восторженные лица, я понимал: мы выиграли эту битву за умы. Мощные, отдающие громом проповеди во всех соборах и, самое главное, в Успенском соборе Киево-Печерской лавры, сделали свое дело.

Напечатанные в лаврской типографии пафосные газетные реляции и раскиданные по ночам агентами «подметные письма» с грамотными призывами — вся эта информационная кампания блестяще сыграла на окончательное укоренение имперского духа в этом древнем русском городе.

В этом мире считай, что никто и не работал с общественным мнением. А зря, судя по всему, что уже было сделано здесь, в Киеве, ранее в Петербурге, подобная работа давала немалые дивиденды. Шло формирование русской нации, сплоченной, монолита, а не лоскутного одеяла, где каждый городок сам по себе.

Как только последний запыленный солдат арьергарда корпуса Бориса Августовича Саксонского скрылся за поворотом, а тяжелые фуры обоза втянулись в лесную просеку, спасительная меланхолия слетела с меня, как старый парик.

Я резко развернулся на каблуках, едва не сбив с ног зазевавшегося адъютанта.

— Срочный государев совет! — рявкнул я, делая первый размашистый шаг в сторону своей временной резиденции.

Свита мгновенно пришла в движение, зашуршала шелками и зазвенела шпорами, семеня следом.

— К себе сходите, доклады возьмите, быстро переговорите с подчиненными. Неча заявляться на Совет неподготовленными, — сказал я, выпроваживая свиту. А сам направился в резиденцию.

Выбирая ставку в Киеве, я стоял перед выбором из двух укрепленных локаций. Первая — Губернаторский двор внутри грандиозной Печерской фортеции, опоясавшей Лавру. Эти неприступные бастионы, гласисы и равелины приказал насыпать еще мой предшественник в этом теле, в далеком тысяча семьсот шестом году. Там, за земляными валами, находились арсеналы, гауптвахты и главные казармы. Место надежное, как сейф, но суровое. Я выбрал его сперва, когда еще не решил вопрос о потенциальных бунтарей-казаков. Сейчас они должны быть уже где-то на подходе к Воронежу, чтобы дальше… В Сибирь.

Однако я выбрал второй вариант для своей резиденции — куда более роскошный, но потребовавший спешной фортификации. Дом Митрополита Киевского в Верхнем, Старом городе. Великолепные двухэтажные палаты в стиле вычурного мазепинского барокко с лепниной, позолоченном резном дереве и изразцовыми печами. Правда, чтобы спать спокойно, мне пришлось приказать обнести подворье двойной цепью рогаток, выставить усиленные гвардейские караулы с заряженными фузеями и перекрыть соседние улицы деревянными шанцами.

Зато теперь Губернаторский двор и Печерская крепость полностью ушли под нужды армии и части моего правительства, которые вынуждены были прибыть в южную столицу Российской империи.

Весь город стал сплошным военным хабом, как сказали бы в будущем. Война требовала таких чудовищных объемов фуража, пороха и провианта, что старых лаврских складов не хватило. Интенданты выгребли всё. Под военные нужды реквизировали даже богатые каменные усадьбы казацкой старшины на Подоле.

Кстати, на днях, инспектируя эти склады на Нижнем городе, я зашел в одну такую усадьбу. Массивные своды, слюдяные оконца, тяжелые дубовые двери с коваными жиковинами… Она мало чем отличалась от теремов, в которых сидели бояре еще в начале правления моего «батюшки» — тишайшего царя Алексея Михайловича. Город застыл в прошлом, но моя армия, печатая шаг, прямо сейчас уносила его в будущее. Правда еще немного постарались зодчие начала века.

А ведь этот Дом митрополита был настолько статусным зданием, что я, признаться, поначалу его просто недооценил. Сам Варлаам Вонатович исправно являлся ко мне на аудиенции в суровую Печерскую цитадель, всем своим видом демонстрируя иноческое смирение. О том, какое вызывающее роскошество скрывается за стенами его резиденции в Верхнем городе, я узнал много позже, да и то — из случайно оброненной фразы одного из киевских дьяков. Явно не лестной фразы. Здесь, впрочем, как и в будущем, люди крайне ревностно относились к стяжательству и жизни в роскоши представителей духовного сословия.

Когда я впервые переступил порог этого здания, то даже крякнул от удивления. По сути, это было эталонное барокко. То самое, которое искусствоведы моего времени назовут «украинским», а кое-кто, скрипя зубами — и «мазепинским».

Внутри резиденция подавляла великолепием. Высоченные своды, тяжелая, покрытая сусальным золотом резьба по дереву, масштабные фрески на библейские сюжеты, в которых явно угадывались лица местных благотворителей. Но истинным произведением искусства были печи, облицованные дорогим полихромным изразцовым кафелем. Изумительная лепота, в которую были вбуханы колоссальные деньги.

Мой Летний дворец в Петербурге, со своими спартанскими голландскими интерьерами, на фоне этих хором казался домиком зажиточного бюргера, да и Зимний серьезно уступал этому царству золота и глазури. Помнится, что Петр Великий как-то Меншикова отчитал за то, что у того во дворце в Петербурге были такие роскошества, что и русский царь позволить себе не мог.

Я шел пешком, в окружении своей охраны. Опасно, не без этого. Но именно тут важно было еще показать, что я не боюсь этого народа, что я считаю его своими подданными. Ну и пусть бы еще дали мне повод затянуть удила, а кому и удавку на шее.

— Государь, Ваше Императорское Величество… — внезапно одернул меня за рукав камзола Макаров.

Я недовольно повернул голову, смерив кабинет-секретаря тяжелым взглядом. Подобная фамильярность, граничащая с нарушением субординации, была совершенно не свойственна моему самому тактичному и доверенному помощнику.

— Что стряслось, Алексей Васильевич? — Ваше Величество, низвергнутый Варлаам… Он вновь у ворот своего былого дома прямо в пыль дорожную улегся. Путь преграждает, — понизив голос, быстро сообщил Макаров, нервно комкая в руках треуголку.

Я усмехнулся. Но быстро посерьезнел.

— Прикажете силком прогнать? Али бока намять? То мигом, — сказал мой сегодняшний начальник смены телохранителей.

Я покачал головой. Еще не хватало делать его мучеником. Ведь того и добивается. Не глупый он, Варлаам.

— Вот же неуемный старец… — я тяжело вздохнул, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Ну да сам напросился. Давай-ка его, Алеша, под шумок от сегодняшнего праздничного марша, праздника ухода корпуса на войну, тихонько в крытую карету. И с надежным конвоем — на восток. До Казани, а там посмотрим. Думается мне, мы только что обрели первого архиепископа Американского, — криво усмехнулся я.

Макаров понимающе кивнул и растворился в толпе свиты.

А я продолжил шаг, перебирая в голове историю падения этого строптивого иерарха. Варлаам Вонатович был фигурой крупной, и именно он мог составить серьезнейшую оппозицию моему верному цепному псу, патриарху — Феофану Прокоповичу. Собственно, митрополит и встал в глухую оппозицию. Этот киевский владыка просто не соизволил приехать в столицу, посчитав ниже своего достоинства присутствовать на действе, которое я повелел назвать церковным собором, и на котором новым русским Патриархом был избран Феофан.

Логика Варлаама была прозрачна: мол, без присутствия древнейшей Киевской кафедры подобные выборы русского Патриарха не могут считаться каноническими и легитимными. И этим своим высокомерным демаршем он сам, собственноручно, подписал себе политический и духовный приговор.

Однако, рубить с плеча я тогда не стал. Ситуация в Малороссии висела на волоске: часть казацкой старшины уже сидела в казематах Тайной канцелярии, Киев находился в предбунташном состоянии. Если бы я тогда жестко ударил еще и по митрополиту — горожане могли бы взяться за дреколье. Пришлось проявить дипломатическую гибкость.

Варлаам не был арестован. Он просто получил сухое официальное уведомление за подписью нового Патриарха Всея Руси о том, что статус его кафедры понижен. Киевская митрополия прекращала свое существование, становясь отныне Архиепископством Малоросским. Причем территории новой Новороссии из его юрисдикции изымались в отдельную епархию. А следом легла бумага с выражением моей высочайшей монаршей воли: явиться в Петербург для получения дальнейших распоряжений о своей судьбе.

И что вы думаете? Этот деятель примчался ко мне сюда, в Киев! Добился аудиенции и принялся сладко петь о том, что дескать всецело поддерживает мои реформы. Но тут же, мягко стеля, начал гнуть свою линию: мол, нужно выстроить особый порядок, вернуть Киеву былую автономию, как в те благословенные для них времена, когда местное духовенство почти не подчинялось Москве, а их представители откровенно игнорировали заседания Синода.

К чему мне подобная фронда в тылу воюющей империи? Да и не нравится мне, когда кто-то пытается сделать из меня простофилю, податливого на лесть и ложь. А ведь пробовали окрутить, словно бы прививки от малоросской лжи Мазепы мне недостаточно было.

Скоро мы свернули на широкую улицу Верхнего города. Впереди, за линией свежевырытых шанцев и рогаток, возвышалась громада бывших митрополичьих палат. Мне подали коня. Рядом было грязно. Шли земляные работы по оборудованию дополнительных укреплений у моей резиденции.

Еще метров четыреста и я натянул поводья, осаживая коня. Прямо у кованых ворот разворачивалась немая, но от того не менее драматичная сцена. Двое дюжих гвардейцев Преображенского полка, не обращая внимания на летящие из-под рясы проклятия, безжалостно запихивали упирающегося, растрепанного Варлаама в неприметную черную кибитку с задернутыми шторками. Дверца захлопнулась, щелкнул замок, и возница тут же хлестнул лошадей нагайкой.

Я провожал взглядом удаляющийся экипаж без капли жалости. Я почти каждому даю шанс одуматься и встроиться в новую систему. Но на Варлаама в архивах Тайной канцелярии скопилась уже пухлая папка.

Слухачи доносили мне всё. И то, как он тайно сносился с недобитыми мазепинцами. И как вел переписку с Пилипом Орликом, который, сидя в Европе, попытался взять знамя сепаратизма в свои руки. Мало того, этот «святой старец» умудрился наладить контакты с казаками-предателями, бежавшими под крыло османского султана, и — что самое непростительное! — с некрасовцами.

С теми самыми отщепенцами Дона, которые стали настолько откровенными врагами мне и всей Российской Империи, что я отдал недвусмысленный приказ и одновременно посыл им: если в ближайшее время не придут с повинной головой — сжечь их камышовые городки дотла, пустить на дно, беспощадно выжигая из истории само упоминание о том, что такие когда-то топтали русскую землю.

Варлаам играл в слишком опасные игры. А в моей империи монополия на опасные игры принадлежала только одному человеку. Мне.

Варлаам, видимо, всерьез уверовал, что сможет и дальше безнаказанно гнуть свою линию. Наверняка этот упрямец окончательно утвердился в своей неприкосновенности в тот самый день, когда был избран новый русский Патриарх. Логика у низвергнутого митрополита была железобетонная, чисто византийская: мол, я — светский государь, и со своей земной властью уже не посмею влезть в церковные дела и тронуть второго после Патриарха человека в иерархии. Тем более Патриарха, которого сам Варлаам в душе считал нелегитимным. Просчитался, святой отец. В моей империи неприкасаемых нет.

Я криво усмехнулся, шагая по гулким коридорам своей временной резиденции. А ведь интересная мысль мелькнула. Если я всех этих упрямых вольнодумцев, буйных казаков, привыкших к степной анархии, да это малороссийское духовенство, вечно тянущееся к шляхетским вольностям, скопом отправлю осваивать Америку… Как скоро там, за океаном, появится Новая Украина?

Мысль была настолько дерзкой, что я даже остановился у окна. А что? Освоение новых земель требует отчаянных, зубастых людей. Интересно, а как в их казацком понимании будут представлены индейцы? Впрочем, для сплочения любой нации нужен внешний враг. Значит, вместо крымчаков и турок врагами будут назначены какие-нибудь ирокезы или команчи. Пусть там строят свои сечи и льют кровь во славу Российского герба над Новым Светом.

Я отвернулся от окна и прошел в кабинет, где уже вовсю кипела работа.

Если быть до конца честным, я сам был поражен тем, как стремительно здесь, на юге, меняется общественное мнение. Буквально недавно Киев, да и в целом вся Малороссия, напоминали пороховую бочку, готовую взорваться от одной искры. А сейчас… Сейчас я нутром чуял, как каждому, от последнего подольского школяра до богатого войта, до одури хочется быть сопричастным этой надвигающейся Великой войне. Хочется греться в лучах славы грядущих побед русской армии.

— Вот для этого нам и нужно как можно больше побед. Люди хотят быть сопричастными к великому. И Россия тогда выглядит сильной, с которой воевать, все равно, что И я рассчитываю, что они не заставят себя ждать, — негромко, но веско произнес я, оглядывая свой «походный кабинет». За длинным дубовым столом, заваленным картами и реляциями, замерли несколько моих доверенных учеников-секретарей, ловя каждое слово. — Всё ли вам понятно, господа?

— Ваше Императорское Величество… Тут ведь как, — с места поднялся один из моих «цыплят», Иван Матвеевич Зезюлин. — Нам бы сейчас денег не жалеть. Газеты тут, в Киеве, начать издавать регулярно. Да следить в оба глаза за тем, что в них писаки строчить будут! Прямо по городам и станицам развозить, чтобы народ правильным духом питался.

Я с интересом посмотрел на него. Мещанский сын, стриженый под горшок, в суконном камзоле не по размеру. Он попал ко мне не так давно, став блестящим результатом моих недавних циркуляров, разосланных по всей необъятной Империи с одной целью — искать таланты в любых сословиях.

История его появления в моей свите была примечательной. Семья уперлась рогом: не хотели отпускать смышленого, уже совершеннолетнего парня на государеву службу, планируя посадить его в лавку. Пришлось моим эмиссарам не только припугнуть их, но и отсыпать немало казенных рублей отступных. Обычно я в такие мелкие подробности не вникаю, но этот юноша заинтересовал меня настолько, что я приказал поднять всю его подноготную, а затем приблизил к себе.

У Ивана была потрясающая, почти пугающая сообразительность. Для меня, человека из будущего, такие самородки всегда казались чем-то мистическим. Его мозг не был затуманен сословными предрассудками, пыльной латынью схоластов или дворцовыми интригами. Чистый лист. Tabula rasa. Он моментально схватывал самую суть, а его природная, звериная смекалка позволяла развить брошенную идею до государственного масштаба. Ему достаточно было сказать «А», чтобы он не просто выпалил весь алфавит, но и сложил из него правильные слова. (К слову, распоряжение о назначении одного такого же самородка на ведомство экономики я на днях уже отослал с фельдъегерем в Петербург).

— Газеты, говоришь? — я прищурился, подходя к столу и упираясь в него костяшками пальцев. — Вот тебе, Иван Матвеевич, и первое самостоятельное задание. Бери казну, бери типографских и организовывай здесь газету. Пока — еженедельник. Но выстрой систему так, чтобы в скором времени выйти на тираж минимум три раза в неделю. Сможешь?

Я пристально смотрел на Зезюлина, ожидая, как он отреагирует на непреложное армейское правило: инициатива всегда сношает инициатора.

Но парень не дрогнул. Я кожей чувствовал, как в нем закипает адреналин. Он прекрасно понимал: ему только что выпал билет в высшую лигу. Шанс всей жизни. Провалишься — хоть сам в петлю лезь, навсегда в писарчуках сгниешь. Справишься — взлетишь к звездам. Ни один мускул не дрогнул на его молодом, скуластом лице. Вернее, дрогнул — но в глазах вспыхнул такой азарт, что я понял: эта «курсовая работа» будет выполнена блестяще.

— Сделаю, Ваше Величество, — твердо, без лишних расшаркиваний ответил он.

«Вот если бы все мои министры так учились», — с легкой завистью подумал я. Ну пусть занимается. А как наладит выпуск — отправлю его доучиваться в Университет. Тот самый, первый настоящий Русский Университет, который должен распахнуть свои двери первого сентября.

От мысли о сентябре на душе стало тяжело. Я вдруг остро, до физической боли осознал, как сильно жалею, что не смогу там быть. Моя зазноба, любимая женщина, на чьи хрупкие плечи легли все последние заботы по открытию, приехать ко мне не могла, да и я был намертво привязан к армии. Война диктовала свои правила. А ведь как было бы славно поприсутствовать там, среди свежевыкрашенных парт и блестящих астролябий, где прямо сейчас рождалось будущее моей Империи…

Но вместо запаха типографской краски и новых книг, мне в ближайшие месяцы предстояло дышать гарью и порохом.

Но пока я был намертво прикован к Киеву. Отбыть в столицу, к запаху типографской краски и университетским аудиториям, я не мог физически.

Срочный Государственный совет, который я повелел собрать немедленно, начался лишь спустя два томительных часа. Пока со всего города, сквозь забитые войсками и обозами улицы, съезжались министры, генералы и советники, я мерил шагами свой кабинет, вслушиваясь в стук собственных каблуков по наборному паркету.

Наконец, тяжелые дубовые двери закрылись с глухим стуком, отсекая шум внешнего мира. В зале воцарилась напряженная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием толстых восковых свечей в шандалах да скрипом кресел.

Я обвел тяжелым взглядом собравшихся вокруг огромного стола сановников.

— У нас много вопросов, много работы. И вы расслабились. Не вижу дел ни канцлера, ни министров. Вновь воровство… Мне казнить вас всех? — начал я Государственный Совет.

И никто не испортит мне настроение. Леночка же родилась. И я скоро стану папой… вновь.