Киев. Летняя резиденция

5 июля 1726 года

— Принц! Вот уж кого я действительно искренне рад здесь видеть, так это вас! — воскликнул я, шагнув навстречу и крепко, по-русски, заключая в объятия опешившего от такого напора гостя. Троекратный поцелуй окончательно сбил с него спесь европейского политеса.

Фридрих Август Саксонский. Именно этот человек прибыл ко мне сегодня на закрытую аудиенцию. Наследник саксонского курфюршества и, при правильном розыгрыше политических карт, весьма вероятный будущий король Речи Посполитой. Он был той фигурой, которая меня должна заботить больше, чем уже его папочка. Болезненный, вот-вот и преставится, Август Сильный.

Так что, когда я узнал, что с саксонским корпусом, который в рамках союзных отношений все же прислал Август II, ну и чтобы не платить по долгам, которые я ему все время предъявляю… мне кажется, что именно это главная причина, почему тут саксонцы и немного поляков… Узнал, что прибыл Фридрих Август, обрадовался. Есть у этого человека немало слабых мест, способных усилить в будущем Россию.

— Ваше Величество, я также безмерно счастлив лицезреть вас, — учтиво, но с легкой заминкой ответил Фридрих Август, поправляя кружевной жабо. — Но позвольте узнать… в чем же кроется причина столь бурной радости при встрече со мной?

В общении с сильными мира сего — или с теми, кому только предстояло примерить корону, — я давно научился читать между строк. Опыт обеих моих жизней стал здесь великолепным подспорьем. Я безошибочно улавливал в его голосе эти тонкие нотки настороженности и скрытой тревоги. Он уже понимает, что все неспроста и его будут играть.

Важно еще дать понять этому молодому мужчине, что если и не я «играть» его буду, то это обязательно сделают другие. Фридрих Август — это не та фигура, которая может самостоятельно решать, что делать. Так что лучше уж я буду его аккуратно подвигать в нужном мне направлении, чем кто иной, но топорно. А ласково вербовать Фридриха Августа не получится, я не позволю.

— Не думайте, принц, что моя радость продиктована исключительно прагматичным расчетом, — я с улыбкой указал ему на кресло, — и вызвана лишь тем, что вы привели с собой два превосходных драгунских полка, саксонскую пехоту, великолепную легкую полевую артиллерию и полк кирасир. И тем, что, пусть неофициально, но де-факто, именно вы сейчас являетесь командующим польско-саксонским войском, которое прибыло в рамках нашего союза на помощь, чтобы окончательно решить «турецкий вопрос». Вы мне симпатичны и как человек. Нам предстоит с вами жить… ну или с моим наследником. И лучше уж заручится правилась общежития загодя.

Его отец, Август II Сильный — политический игрок, которого я не мог назвать ни преданным другом, ни заклятым врагом — и не друг и не враг, а так… Он в последнее время сильно сдал. Даже дамочек меняет не чаще, чем раз в неделю.

Легендарная физическая мощь уходила, и теперь старый интриган бросал все ресурсы на то, чтобы удержать польский престол для своего отпрыска. Единственного признанного сына, несмотря на то, что бастардов там… более двух сотен. И еще только один бастард признан сыном, это Борька-зятек.

Признаться честно, оценивая ситуацию холодно и рационально, я до сих пор не мог до конца понять, на кой черт этому саксонскому семейству сдалась эта беспокойная, вечно бунтующая шляхетская вольница. Чего они за Польшу держатся так цепко, порой даже проглатывая унижения от Сейма.

Тем более что в самой протестантской Саксонии подданные так и не переварили демарш своего наследника: принц внезапно взял и перешел в католичество. Мотив был прозрачен — только ревностный католик мог возложить на себя корону Польши. Но подобное пренебрежение верой даже в наши циничные времена не вызывало уважения. Да, Европа стала чуть более толерантной после кровавой мясорубки Тридцатилетней войны, когда католики и протестанты резали друг друга тысячами, но менять Бога ради трона… Это оставляло неприятный душок.

— Давайте начистоту, Фридрих Август, — я налил в кубки легкого вина. — Уверен, что по дороге сюда вы, человек просвещенный, тонко чувствующий искусство, не раз ловили себя на мысли, что встретите в Киеве дикого варвара. Этакого степного медведя, не способного отличить мазок Рембрандта от кисти Рубенса. Ведь в последний раз мы виделись с вами очень давно, вначале Северной войны. Вы тогда были весьма молоды… четыре или пять лет вам было. Но я хочу сразу расставить точки. Я вижу перед собой будущего короля Речи Посполитой. Если мы договоримся прямо здесь и сейчас, то вы — король.

В большой политике людей порой нужно шокировать откровенностью. И сейчас я применил этот прием против единственного законного наследника Августа Второго. Точнее, против того, кто имел неоспоримое право наследования. Был ведь еще и Мориц Саксонский — нынешний мой зять.

В свое время ловкому дипломату Борису Куракину удалось выбить бумагу, где Август де-юре признавал Морица своей кровью. И хотя в том документе не было откровенно написано слово «бастард», весь его тон говорил о том, что статус Морица не идет ни в какое сравнение со статусом человека, сидящего сейчас передо мной.

Но шокировали и меня. Причем, если я делал это сознательно, выстраивая линию разговора с Фридрихом Августом тщательно и выверенно, то он показал… Политика для этого человека, как и судьба Польши ничего не стоят. Вернее, столь мало, то он готов был бы совершить обмен: Речь Посполитая, скажем так… на Сикстинскую Капеллу.

— Я наслышан, Ваше Величество, что ваша супруга — еще даже до того, как официально стала оной, — через своих доверенных лиц скупила в Европе практически всё, что представляло хоть какую-то художественную ценность! — горячился Фридрих Август, явно считая именно этот вопрос самым насущным на нашей встрече. — Конечно, у саксонского двора никогда не будет столько средств, чтобы соревноваться с вами в аукционных баталиях. Но оставьте хоть что-то и для меня! Как же я смогу пополнить свою скромную коллекцию, когда все торговцы антиквариатом усвоили одно: стоит привезти полотно признанного мастера или редкую книгу, и русские обязательно купят ее за любые деньги!

Этот человек был бесконечно далек от суровой политики, а от военных дел — еще дальше. Главной целью и подлинной страстью его жизни, как мне уже докладывала тайная канцелярия, являлось изящное искусство. Он самозабвенно собирал свою коллекцию: редкие образцы живописи, античные статуи, изысканные ювелирные изделия.

Вот только финансовые реалии наследника саксонского курфюрста разительно отличались от тех колоссальных сумм, которыми мог спокойно оперировать, к примеру, мой наследник Петр Алексеевич. Большинство европейских дворов жили весьма скромно. Было бы иначе и те войска, что прибыли ко мне для усиления от Августа, не составляли бы как бы не четверть всех сил, которыми обладает польский король и одновременно саксонский курфюрст.

И, глядя на сидящего передо мной принца, я всё больше укреплялся в мысли: корону Речи Посполитой он жаждет получить прежде всего ради того, чтобы расширить финансовые возможности для своих эстетических изысканий, а вовсе не для того, чтобы утруждать себя дипломатией и нудным управлением.

— Я безмерно благодарю вас, Ваше Величество, за то, что вы соблаговолили предоставить мне подробный реестр тех замечательных картин, которые скупила по всей Европе ваша супруга, — тем временем с придыханием добавил он.

Я мысленно усмехнулся. А ведь в самом начале нашей беседы из моих уст прозвучал даже не тонкий намек, а прямое, тяжеловесное предложение от лица императора Всероссийского. Я открыто заявил, что готов поддержать Фридриха Августа в его скорых претензиях на польский престол. Я собирался с холодным расчетом обсудить именно это. Как и то, какие конкретные территориальные преференции получит Россия в Речи Посполитой, когда королем нашего извечного политического соперника станет вот этот увлеченный холстами молодой мужчина. А он всё о картинах…

Признаться, память из моей прошлой жизни услужливо подкидывала мне хрестоматийный портрет Августа III. И тот человек, что сейчас гостил в моей резиденции, был абсолютно, категорически не похож на то изображение, доступное мне в будущем. На том музейном холсте я помнил одутловатого, откровенно страдающего тяжелым ожирением монарха с обрюзгшим лицом — не с одним и даже не с двумя, а, наверное, с тремя тяжелыми подбородками. Сейчас же в кресле напротив сидел относительно стройный, подтянутый, явно не пренебрегающий физическими упражнениями мужчина, который был мало похож на себя же образца эдак через пятнадцать лет.

— Я думаю, принц, что моя супруга непременно подберет в наших запасниках какое-нибудь несомненно великое произведение искусства, дабы сделать лично вам достойный подарок, — мягко произнес я, аккуратно заманивая будущего польского короля в свои цепкие политические лапы.

В моей же голове в этот момент зрел куда более масштабный план. Для меня несомненно стоял главный вопрос: а нужна ли вообще Польша в том виде, в котором она существует сейчас, Российской Империи? Мой внутренний стратег отвечал: категорически нет. И, возможно, коренные польские территории — так называемую Великую Польшу или Мазовию — я бы не стал интегрировать в состав Империи, оставляя их как буфер. А вот исконно русские земли, восточные кресы — белорусские территории и земли Малой Руси (то, что поляки прибрали к рукам, а в будущем назовут Малороссией и Украиной) — вот это всё нам было жизненно необходимо вернуть под скипетр Романовых.

— Так может, друг мой, отложим ненадолго дела искусства и поговорим о том, что может ждать Польшу и Саксонию в ближайшем будущем? — я слегка подался вперед, глядя ему прямо в глаза. — Не кажется ли вам, принц, что Речь Посполитая окончательно изжила себя как государство?

— Да? Вы так считаете?

Провокация была запущена.

Я неплохо знал историю и помнил, из-за какого сложного комплекса причин в свое время распалась Речь Посполитая. Дело было даже не в том, что элементарно усилились соседи, которые в итоге просто сожрали эту огромную, но внутренне слабую страну, поначалу даже не поперхнувшись.

Хотя стоит признать, что тяжелая «изжога» от интеграции этих строптивых польских земель потом ощущалась во всей Российской Империи веками, вплоть до того момента, пока поляки не получили новую государственность. Впрочем, после этого наше противостояние стало еще жестче.

Знал я и другой весьма примечательный факт. За всю историю, пока этот самый Август Третий номинально являлся королем Польши, он соизволил побывать в Варшаве или Кракове — да и вообще на подвластных ему польских землях — от силы раза два или три. Один раз на пышных похоронах своего отца, а другой — на собственной коронации. Всё остальное время он предпочитал безмятежно жить в Дрездене. Именно такая слабая, фактически обезглавленная Речь Посполитая нам сейчас и была нужна. Настоящая мутная водичка шляхетской вольницы, в которой так легко и удобно ловить жирную политическую рыбу. Этакого Карася, чтобы утушить его в сметане…

Что-то есть захотелось… Но это чуть позже.

— Что вы предлагаете мне, Ваше Императорское Величество? — тихо спросил принц. — Вовсе уничтожить Польшу? Даже и я на такое не пойду, это бесчестно.

О как! Оказывается, не такой уж он и простак. Быстро сориентировался в расстановке сил и без запинки назвал меня Императором. А ведь юридический казус на данный момент заключался в том, что его отец, Август Второй Сильный, признавал мой императорский титул как король польский, но категорически отказывался это делать как курфюрст саксонский. Ну, это пока.

Бюрократическая машина в этот век работает невыносимо медленно. Любые законы и международные хартии проходят инстанции годами. Тот всеобъемлющий союз между Священной Римской Империей и Империей Российской, который мы сейчас выстраивали, подразумевал не просто формальное признание равноценности титулов двух держав. Он требовал прямого упоминания русского государя именно как полноправного Императора, равного Габсбургам.

Между прочим, даже прославленный полководец Евгений Савойский, когда мы обсуждали этот, казалось бы, проходной дипломатический момент, внезапно уперся. Савойский — человек, который всем сердцем желал заключить прочный военный союз с Россией — внезапно зарубился за формулировки так жестко, что в какой-то момент моим посланникам показалось, будто они общаются не с русофилом, а с отпетым русофобом, желающим сорвать переговоры любой ценой.

А вся проблема крылась в глубоких, фундаментальных смыслах: кто является истинным правопреемником древнего Рима. И претендентов на это наследие было с избытком. Дело не только в России с ее укоренившейся концепцией «Москва — Третий Рим». И не только в Священной Римской Империи, которая считала себя Вторым Рейхом и на дух не переносила даже мысль о том, чтобы признать Константинополь законным наследником. Была ведь еще и Османская Империя. Султаны в Стамбуле на полном серьезе заявляли, что именно они, владея Царьградом, являются прямыми правопреемниками Византии и восточных римских василевсов.

И вопрос этот был ой каким непраздным. Священная Римская Империя германской нации представляла собой лоскутное одеяло из сотен княжеств и епископств. Она держалась не только на экономике и династических браках, но, в первую очередь, на этой идеологической скрепе — идее преемственности величия Рима. Выбей этот незримый фундамент, и лоскуты неминуемо расползутся.

— Ваше Императорское Величество… вы предлагаете мне взойти на престол Речи Посполитой лишь для того, чтобы тут же ее развалить и передать эти земли в ваши руки? — после долгой, напряженной паузы медленно произнес Фридрих Август, наконец-то осознав масштаб предложенной игры.

— Когда вы, мой милый друг, — я сделал нарочитую паузу, — а точнее, если так сложатся звезды, что вы станете королем Речи Посполитой… А вы, как человек неглупый, должны понимать: без штыков Российской Империи этому просто не суждено осуществиться. Так вот, когда это произойдет, вы будете делать абсолютно всё, что я вам скажу. Вплоть до того, что, если мне однажды понадобится расчленить Речь Посполитую на части, вы безропотно подпишете этот указ. Иначе вы просто не получите корону.

Фридрих Август побледнел, пальцы его судорожно вцепились в подлокотники кресла. Но я не дал ему вставить ни слова.

— С другой стороны, не стоит так пугаться. На политическом театре мы всё обставим максимально изящно. Мы сделаем так, что перед историей и народом во всем будет виноват исключительно строптивый польский Сейм и жадные магнаты, но никак не вы. Ваша главная задача на троне будет заключаться в другом: безмятежно наслаждаться искусством. Вы сможете возвести культуру в Варшаве или Дрездене до таких небывалых высот, каких человечество еще не видывало со времен Ренессанса. Мы это профинансируем. И всё. Больше от вас не потребуется ничего. Но я говорю вам эту жестокую правду прямо сейчас, глядя в глаза, чтобы потом, когда вы прозреете и поймете, что на самом деле происходит с вашим королевством, вы не стали с обнаженной шпагой метаться по дворам Европы в поисках военной помощи. Вы должны четко усвоить уже сегодня: за всем этим стою я.

Такое предельное откровение было даже не то чтобы вульгарным — по меркам европейских кабинетов оно являлось неслыханным дипломатическим преступлением. Но, с другой стороны, дипломатия — это та же война, только без грохота пушек. Здесь бьют не картечью, а словами, ультиматумами и кулуарными сделками. И на войне, если удается применить нечто совершенно новое, шокировать противника невиданным оружием, разрушающим все прежние тактические шаблоны, битва часто выигрывается одним ударом.

Так что будем считать мою вопиющую грубость хладнокровно рассчитанным ходом. До утонченного Фридриха Августа должно было раз и навсегда дойти: русский император с ним не шутит. Я буду действовать предельно жестко. Если он вдруг решит затеять за моей спиной свою элегантную самостоятельную игру, наивно полагая, что благодаря монаршему статусу ему за это ничего не будет… Будет. Еще как будет. Скорее всего, этого человека просто не станет.

— А теперь, мой милый друг, я настоятельно прошу вас ничего мне не отвечать, — я примирительно улыбнулся, снимая напряжение. — Вы должны подумать на досуге. Взвесить все риски и понять, к чему вы на самом деле стремитесь в этой жизни. Задайте себе вопрос: кто вы? Являетесь ли вы Александром Македонским или Юлием Цезарем, готовым сгореть в пламени великих свершений? Или же вы с радостью удовольствуетесь благополучной и созерцательной ролью Сенеки или Плутарха?

С этими словами я неспешно поднял кубок, до краев наполненный густым темно-рубиновым вином, и жестом пригласил своего ошеломленного гостя тоже отведать напиток.

Это было весьма недурное крымское вино. Признаться, когда мы только заняли полуостров, я был приятно удивлен тем, что в Крымском ханстве дела с виноградарством обстояли отнюдь не так плачевно, как можно было ожидать. Да, конечно, накладывался строгий отпечаток исламской религиозности. Но ведь, кроме самих крымских татар-мусульман, в Крыму издревле проживало огромное множество иных народов. Там обитали крымские готы, бывшие в основном христианами, общины евреев и караимов, множество православных греков. Хватало и католиков — потомков тех самых генуэзцев и венецианцев, чьи торговые фактории когда-то усеивали всё побережье.

Так что официально, для татарских властей, виноград там веками выращивали «исключительно для того, чтобы подавать к столу как ягоду». А вот тайком — хотя, разумеется, все всё прекрасно знали, просто говорить об этом вслух было не принято, — этот виноград благополучно давили, он бродил и превращался в вино. Качество, правда, пока вызывало вопросы. На мой искушенный вкус напиток был излишне терпким, тяжеловатым и слегка горьковатым. Но это были мелочи. Земля там благодатная. Выпишем из Франции и Италии лучших иноземных виноделов, дадим им волю — и скоро устроим на наших южных берегах настоящий винный рай.

Да у меня вообще есть идея создать тут, в Новороссии, рай. По крайней мере, заложить основы его. И я этим занимаюсь. Вот бы только еще выдержать турецкий накат на Перекоп.

От автора:

Наш коллега по ДиКо в честь 40-летия дарит скидки на все книги — 40%. Подробнее тут: https://auhtor.todey/post/890079