Рассказывают, что был в древние времена один человек, очень искусный врач. Он оставил свою землю — землю персов — и бродил по свету, смотрел на другие страны, пока не добрался до Багдата, когда же он вошел в Багдат, то начал ходить по улицам города, бродить по его переулкам и базарам. И оказался он на крытом рынке и проходил мимо одной из лавок, а в этой лавке сидел юноша — повар, молодой годами, проживший лет восемнадцать, и был этот юноша до того красив, что походил на луну в четырнадцатый день месяца, или, как сказал о нем кто-то из описывавших его:

И был этот юноша поваром и стряпал всякие тонкие кушанья, а был он, как уже говорилось, дивно красив, и еще более украшала его красоту чистоплотность. Большинство его одежд были белые, и он до того смущал умы обитателей Багдада своей прелестью, красотой, чистотой и тонкостью стряпни, что даже халифу хотелось поесть из его рук.

И вот врач, расхаживая по городу, слышал, что все люди говорят о красоте, прелести и чистоте повара, и когда этот персидский врач подошел к его лавке и всмотрелся в его красоту, прелесть, тонкость и изящество, он сказал про себя: «Поистине рассказ — не то, что лицезрение! Люди описывали внешность этого юноши, но оказались бессильны и несправедливы, ибо описали лишь малую долю его красоты и прелести».

А у халифа была дочка, которая красотой смущала полную луну, и она прослышала про красоту, прелесть и изящество этого юноши. А имя его было Ала ад-Дин Повар, и царевна так много слыхала о красоте и миловидности юноши, что ей захотелось его увидеть, но у нее не было возможности на него взглянуть. Многие цари просили руки этой девушки у ее отца, халифа, и халифу от сильной любви к ней хотелось выдать ее замуж, но она не соглашалась никого взять в мужья.

А Ала ад-Дин тоже слышал о великой красоте и прелести царевны и молился Аллаху великому, желая хоть разок на нее посмотреть, и при этом говорил про себя: «Это желание из разряда невозможных: как бедному повару, вроде меня, что сидит на рынке, достигнуть этого и посмотреть на дочь халифа. Как? Это вещь невероятная!»

Но вот в один из дней вышел глашатай и прокричал на багдадских улицах:

— О рабы Аллаха, скажите: «Аллах един!» Как предписал повелитель правоверных, в день пятницы, после соборной молитвы, пусть будет заперт весь рынок и никто пусть не выглядывает из окна от соборной молитвы и до послеполуденной, ибо госпожа Бадр аль-Будур, дочь халифа, хочет выехать на рынок, чтобы подышать воздухом и повеселить свое сердце.

А госпожа Будур устроила эту хитрость, чтобы посмотреть на Ала ад-Дина, взглянуть на него, и она тайком послала к нему свою невольницу, говоря, чтобы он не выходил из лавки и как-нибудь ухитрился поглядеть на нее и дать поглядеть на себя, когда никто этого не будет видеть.

И невольница пришла к Ала ад-Дину и передала ему эти слова, и он обрадовался и быстро поднялся и сделал в окне лавки решетку и придумал хороший способ и тонкую хитрость, чтобы, когда дочь халифа проедет мимо лавки, он мог на нее взглянуть, а она — взглянуть на него, и никто бы этого не увидел.

И когда состоялась соборная молитва и люди вышли из мечетей, то весь рынок заперли, а Ала ад-Дин сидел в своей лавке и ждал, ибо именно этого он просил у великого Аллаха. И госпожа Будур, дочь халифа, спустилась на рынок, а за ней следовала та невольница, поверенная ее тайны, и она вела царевну, пока не дошла до лавки Ала ад-Дина.

И царевна прошла вперед под предлогом, будто хочет взглянуть на эту лавку, и велела бывшим с нею невольницам обогнать ее, а потом отодвинула решетку окна и взглянула на Ала ад-Дина, и, всмотревшись в его красоту, молвила:

— Ты — тот, о котором сказали описывающие:

И рассказывают, что потом госпожа Будур, дочь халифа, подошла и поцеловала Ала ад-Дина в щеку. Она подставила щеку Ала ад-Дину, и Ала ад-Дин тоже поцеловал ее, и слезы одного текли по лицу другого, и они расстались, будучи в таком состоянии, и не зная, от сильной любви друг к другу, на этом свете они или в другом мире. Каждого из них охватила страсть к возлюбленному, и стали они «прясть худую пряжу»[80], и отказались от сна, пищи и питья, и в конце концов лишились покоя, и одолело их смятение и беспокойство.

И вот, когда тот искусный персидский врач подошел к лавке Ала ад-Дина и всмотрелся в его облик и увидел его красоту и прелесть, он вошел в лавку, а Ала ад-Дин тотчас же поспешил оказать ему всяческое уважение и встретил его приятным образом. Он предложил врачу всего, что подобало ему по сану, поставив перед ним красивый столик со всякими тонкими кушаньями, и поднес ему старого, прозрачного вина: и врач поел и попил, и обрадовался и развеселился и полюбил Ала ад-Дина великой любовью, и ему понравилась его хорошая стряпня и чистоплотность.

Но когда врач хорошо всмотрелся в лицо юноши, он увидел, что тот «прядет худую пряжу», словно влюбленный, и спросил его:

— Как твое имя, о юноша?

— Мое имя Ала ад-Дин, господин мой, — ответил тот, и врач продолжал:

— Я хочу о чем-то тебя спросить, и мне хочется, чтобы ты рассказал мне правду.

— Слушаю и повинуюсь, о господин, с любовью и охотой, спрашивай меня, о чем хочешь, — молвил Ала ад-Дин, и врач сказал ему:

— О Ала ад-Дин, ты чем-то озабочен и удручен, от того что это тебе недоступно. Больше всего похоже, что ты влюблен и пребываешь в разлуке.

— Не спрашивай меня, о благой дервиш, каково состояние бедняка, подобного мне! — воскликнул Ала ад-Дин, а врач молвил:

— Заклинаю тебя Аллахом, высоким и великим, расскажи мне о своем деле, и я буду посредником перед Аллахом, чтобы он облегчил твою беду и ты бы достиг желаемого. Не бойся, ибо я человек мудрый, и я усвоил все науки и постиг все знания, существующие на свете, как и те, что существуют в землях Запада и хранятся под куполом гробницы Даниила[81].

И когда Ала ад-Дин услышал слова врача, он рассказал ему обо всем, что случилось у него с госпожой Бадр аль-Будур, дочерью халифа, и продолжал:

— Я охвачен любовью к ней и не могу достигнуть близости с нею. Мы видели друг друга всего один раз, не больше, и лучше бы его не было, этого раза, ввергнувшего меня в такие муки!

— Будь спокоен душой и сердцем, Ала ад-Дин, — молвил врач. — Завтра, когда кончишь работу, сходи в баню и надень самое роскошное платье, какое у тебя есть, а сегодня ночью спи безмятежно и будь спокоен сердцем и душой. Ты сделался для меня подобно сыну.

— Если твоя милость берет меня в сыновья, — молвил Ала ад-Дин, — то куда же ты уходишь? Дом у меня, слава Аллаху, просторный, у меня прекрасные комнаты и красивое жилище, и со мной никто не живет. Окажи же мне милость, доверши свое благодеяние и живи у меня, чтобы я постоянно тебя видел и дружил с тобой.

— С любовью и удовольствием, Ала ад-Дин, — отвечал врач. — Если захочет Аллах, я приведу тебя к твоей цели, и ты увидишь при этом всякие чудеса, и пройдет твоя забота и огорчения.

Потом врач послал за своими вещами и переселился к Ала ад-Дину, а под вечер Ала ад-Дин пришел с врачом домой и усадил его и поставил перед ним столик с роскошнейшими, тонкими кушаньями. Они сидели и ели, пили и веселились, пока не наелись вдоволь, а потом Ала ад-Дин поднялся и убрал столик и принес плоды и прозрачное, старое вино. Они пили, развлекались и беседовали, пока не пришло время спать, и они легли, а когда наступило утро, Ала ад-Дин взялся за работу и начал стряпать роскошные яства. А врач наказал Ала ад-Дину приготовить что-нибудь особенное из кушаний, а также припасти необходимого вина, прозрачного, великолепного, и украсить и устлать свою комнату шелковыми подстилками, и Ала ад-Дин от великой радости сделал все это раньше, чем пришел рассвет, и потом отправился к себе в лавку, а окончив работу, Ала ад-Дин вернулся домой и взял богатое платье. Никто в Багдаде не надевал такого, ибо, хотя Ала ад-Дин и был по ремеслу повар, ему принадлежали земли, имения, сады и дома, которые он унаследовал от отца.

Потом Ала ад-Дин с искусным врачом отправились и баню и вошли, вымылись и выкупались, а затем надушились ароматами и благовониями, выпили напитков, надели свою одежду и вернулись домой. Ала ад-Дин принес столик, и они сели, пообедали и посидели, пока не приблизилась ночь, и тогда врач сказал Ала ад-Дину:

— О Ала ад-Дин, ты сегодня будешь ужинать со своей возлюбленной.

И Ала ад-Дин поднялся, довольный, и поставил ужин для мудреца, и он наливал вино своей рукой и поил его, пока не прошла небольшая часть ночи. И не стало на дорогах людей, и тот, кто лег спать, заснул, а Ала ад-Дин сидел и отсчитывал время по минутам, и когда пришла пора, врач взял чашу с водой, почитал над ней, пошептал и поколдовал, и побормотал, и проговорил слова непонятные и непостижимые, а потом обратился к Ала ад-Дину и сказал ему:

— Сейчас твоя возлюбленная будет в твоей комнате и ты найдешь ее лежащей в твоей постели.

И Ала ад-Дин быстро поднялся, и не успел он подойти, как видит: госпожу Бадр аль-Будур уже вносят к нему, а она лежит на постели и похрапывает во сне.

Ала ад-Дин подошел и поднял с ее лица златотканное покрывало и увидел, что она подобна луне, сияющей ярким светом. Он наклонился, поцеловал ее и обнял и воскликнул:

— Ты та, про которую сказали описывающие:

Потом Ала ад-Дин стал целовать девушку, прижимая ее к груди, и говорил:

— Что это такое, о моя любимая Бадр аль-Будур! Разве та, у кого есть возлюбленный, спит? — и госпожа Бадр аль-Будур подняла голову после первого сна и открыла глаза и воскликнула:

— Во имя Аллаха, милостивого, милосердного! Кто это со мной говорит?

А Ала ад-Дин спрятался в укромном месте, чтобы она его не увидала и не случилось бы чего-нибудь с ее разумом от страха, и госпожа Бадр аль-Будур стала озираться направо и налево, говоря:

— Кто принес меня в это место?

И Ала ад-Дин, продолжая прятаться, отвечал:

— Это я принес тебя к себе, — и он произнес эти слова, притаившись и не показываясь ей.

Тем временем он доставал ужин и накрывал на стол, и, покончив с этим, подошел близко к постели, и когда девушка увидела его, она его узнала и поднялась и упала ему на грудь и обняла его и начала целовать, а он целовал ее.

— Значит, это ты, о любимый, так испугал меня! — воскликнула госпожа Бадр аль-Будур, и Ала ад-Дин ответил:

— Да, это я! Не бойся, встань и садись, будем ужинать — ведь я с утра и до сих пор ничего не ел и все сидел, о душа моя, и ждал тебя.

— С любовью и охотой, — ответила Бадр аль-Будур, и поднялась и села с Ала ад-Дином за столик; и они начали есть, пить, веселиться и беседовать.

— Заклинаю тебя Аллахом, скажи, как это ты сделал, о любимый, что принес меня сюда? — спросила Бадр аль-Будур, и Ала ад-Дин молвил:

— О моя любимая Бадр аль-Будур, не время сейчас для таких вопросов!

А Бадр аль-Будур сказала:

— Приноси меня к себе, о любимый, каждую ночь, если можешь.

— Будь спокойна, я каждую ночь могу приносить тебя к себе, — ответил Ала ад-Дин, и Бадр аль-Будур сильно обрадовалась этому.

Потом Ала ад-Дин поднялся и принес чашу и кубок, и они принялись пить и веселиться, и Ала ад-Дин наполнил чашу и поил девушку из своих рук, и та тоже кормила его из своих рук, и оправдались относительно них слова поэта:

И они продолжали есть, пить, шутить и веселиться, пока вино не заиграло у них в головах и они не склонились друг к другу от сонливости и опьянения. И госпожа Бадр аль-Будур поднялась и взяла Ала ад-Дина и уложила его рядом с собой на постель; и пустился он ее целовать, кусать, обнимать, щипать, гладить и играл с нею и овладевал ею, пока не прорезалась заря и не засияло утро, озаряя своим светом приходящих и уходящих.

И вдруг появился врач и встал у двери в комнату и позвал Ала ад-Дина, и Ала ад-Дин поднялся и вышел к нему, заливаясь смехом, и врач спросил его:

— Каково тебе было в сегодняшнюю ночь?

И Ала ад-Дин воскликнул:

— Клянусь Аллахом, сегодня ночью я был как будто в садах блаженства или в раю! — И произнес перед врачом такие слова:

И врач повторил свой вопрос, и Ала ад-Дин ответил:

— Клянусь Аллахом, я был, как сказал тебе, с большеглазыми гуриями! Да воздаст тебе Аллах, о владыка, всяческим благом!

И он подошел и поцеловал у врача руку, а врач взял его и пошел с ним в баню, оставив Бадр аль-Будур спать в ее постели.

— О господин, — спросил Ала ад-Дин врача, — как ты сделаешь, чтобы возвратить Бадр аль-Будур обратно?

И врач молвил:

— Не задумывайся, о сынок, об этом деле — как она пришла, так и уйдет на свое место, и не узнает об этом ни один человек. Будь же спокоен душой.

— Господин мой, Бадр аль-Будур стала моим уделом и досталась мне на долю, а я — твой сын и нахожусь под твоим покровительством. Я хочу, чтобы ты приносил ко мне госпожу Бадр аль-Будур каждую ночь, — сказал Ала ад-Дин.

И врач засмеялся его словам и ответил:

— Заклинаю тебя жизнью, о сын мой Ала ад-Дин, не задумывайся об этом деле! Даю тебе слово, что она каждую ночь будет к тебе приходить, как пришла вчера ночью. Бадр аль-Будур стала твоей женой, и никто не может отнять ее у тебя или войти к ней. Пусть же не будет у тебя и мысли об этом деле, и ты скоро увидишь, сын мой, что́ я еще для тебя сделаю!

И рассказывают, что Бадр аль-Будур каждую ночь переносили в постели к Ала ад-Дину, и ночи казались ой белее снега, так как ее давно охватила любовь к Ала ад-Дину, а Ала ад-Дин каждую ночь ежечасно ожидал ее прибытия, и никто не знал об этом, кроме врача.

И вот когда Бадр аль-Будур увидела, что ее каждую ночь носят в постели к ее возлюбленному Ала ад-Дину, она стала еженощно захватывать для Ала ад-Дина кошель с пятью сотнями динаров, и однажды сказала ему:

— О любимый, о кровь моего сердца, построй для себя вместо этого дома дворец, и пусть он будет великолепным, а я помогу тебе деньгами.

И Ала ад-Дин отвечал:

— Слушаю и повинуюсь, о любимая, но я прошу у Аллаха великого только того, чтобы он нас с тобой защитил! — А она молвила:

— О любимый, не бойся! Хотя бы меня резали на куски, я не смогу отступиться от тебя и не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Моя надежда — на Аллаха великого, что он нас с тобою поддержит и с нами не случится ничего плохого, и я спокойна за себя и за тебя благодаря этому врачу, который сделал тебя своим сыном, но только ты ему не перечь и делай все, что он тебе скажет.

И они проспали эту ночь, а утром Ала ад-Дин поднялся и поведал врачу обо всем, что сказала ему Бадр аль-Будур. Он показал кошельки с золотом, которые Бадр аль-Будур приносила с собой каждый раз, и сообщил, что она велела построить дворец, подходящий к его и к ее сану, а затем показал самоцветы и драгоценные подарки, которые Бадр аль-Будур еженощно захватывала с собой и ему дарила, и врач обрадовался и убедился, что госпожа Бадр аль-Будур любит Ала ад-Дина сильней, чем Ала ад-Дин любит ее. До сих пор он не думал, что та любит его до такой степени.

И потом врач сказал Ала ад-Дину:

— Увесели свою душу и будь спокоен сердцем на этот счет.

И он взял у него деньги и драгоценности и пошел и купил обширную землю. Он построил на ней великолепный дворец, весь из мрамора и порфира, покрытый жидким золотом, а когда постройка была окончена, устлал весь дворец царскими коврами, подушками, набитыми перьями страуса, затянутыми парчой и атласом, а также повесил занавеси, шитые золотом.

Покончив со всем этим, врач переселился в тот дворец вместе с Ала ад-Дином, и каждую ночь Бадр аль-Будур приносили к нему в ее постели, и Ала ад-Дин наслаждался ею до утра.

Так они провели в радости, веселье и наслаждениях некоторое время; и в один из дней госпожа Бадр аль-Будур поднялась со своей матерью Ситт Зубейдой в верхний дворец, и ее ударило по животу солнцем, и поясница у нее разогрелась, и ее стало раздувать как женщину, которая понесла. А девушка не знала про себя, беременна она или нет, когда же мать увидела ее в таком состоянии, она поняла, что царевна беременна, и спросила:

— Дочка, с чего это тебя так раздуло?

— Знать не знаю, матушка, с чего бы это, — отвечала Бадр аль-Будур.

И Ситт Зубейда подошла к ней, всмотрелась в нее и пощупала ей живот и узнала в точности, что та беременна. И она закричала:

— Ах, беда! Доченька, что с тобой случилось и от кого ты забеременела? — А Ситт Зубейда потому любила свою дочку до такой степени, что у нее не было других детей, была она у нее единственная.

И Ситт Зубейда испугалась было за свою дочь, Бадр аль-Будур, как бы ее отец, халиф, увидав, что та беременна, не убил ее, но потом успокоилась, так как знала, что отец девушки, халиф, также любит ее великой любовью.

И она позвала Масрура, евнуха, и сказала ему:

— Пойди, позови сюда повелителя правоверных.

И Масрур отправился, вошел к повелителю правоверных и сказал:

— Ситт Зубейда хочет видеть твое величество, о повелитель правоверных.

И халиф поднялся и вошел к Ситт Зубейде и не нашел ее в ее покоях, и невольницы сказали ему: «Она у госпожи Бадр аль-Будур».

И халиф поспешно поднялся туда, так как подумал, что его дочь госпожа Бадр аль-Будур больна или с ней что-нибудь стряслось, и, войдя к ним, увидел, что Ситт Зубейда сидит и плачет вместе со своей дочерью, госпожой Бадр аль-Будур.

— Да заменит вам Аллах зло добром! — воскликнул халиф. — Господи, рассказывайте сейчас же, что с вами случилось и почему, дочь моя, ты плачешь.

— Поклянись халифатом и посланником Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — который дал тебе власть над своим народом, что мне и моей дочери, госпоже Бадр аль-Будур, будет пощада, когда мы тебе расскажем об этом происшествии, — сказала Ситт Зубейда.

И халиф, услышав слова Ситт Зубейды, дал ей клятвы, которые она потребовала, и тут Ситт Зубейда поведала ему обо всем и сказала:

— О повелитель правоверных, твоя дочь, госпожа Бадр аль-Будур беременна и носит младенца — и когда халиф услышал эти слова, он упал без памяти и лишился чувств от великого огорчения. Ему брызгали в лицо розовой водой с мускусом и давали нюхать благовония, пока он не очнулся и не пришел в себя, и тогда он обратился к своей дочери Бадр аль-Будур и спросил ее:

— О доченька, как случилось с тобой такое дело? Расскажи мне, дитя мое, не бойся, ибо ты — кровь моего сердца и у меня нет детей, кроме тебя. Это, конечно, великий позор, но вина тут не твоя. Вина на мне, ибо многие цари просили у меня твоей руки, а я не соглашался выдать тебя ни за одного из них. Но скажи мне, дочь моя, с твоего ли согласия это случилось и кто осмелился совершить с тобой такое гнусное дело?

— Отец, — отвечала Бадр аль-Будур, — я расскажу тебе, что бывает со мной каждую ночь, какая происходит со мной история. Дело в том, что меня каждую ночь уносят в постели из моего дворца, сонную, и, проснувшись, я всегда оказываюсь в красивом, богато убранном помещении, и рядом со мной лежит юноша, привлекательный и красивый лицом. Он прекрасен настолько, что как будто о нем сказал кто-то из описывающих:

И халиф, отец девушки, воскликнул:

— О дитя мое, как это возможно: я — наместник Аллаха и повелитель правоверных, а тебя поражает такое бедствие! Это вещь, о которой я не могу молчать! Будь же спокойна, дочь моя, после этого ты ни в чем не виновата, и я обязательно узнаю, кто твой обидчик!

Потом халиф призвал везиря Джафара, и тот сейчас же явился, и отвесил поклон, и поцеловал перед халифом землю, а халиф рассказал ему обо всем, что случилось с его дочерью, госпожой Бадр аль-Будур, и воскликнул:

— Клянусь жизнью моей и могилой аль-Аббаса, если ты не узнаешь, кто обидчик, я отрублю тебе голову.

— О повелитель правоверных, — ответил Джафар, — я не колдун и не какой-нибудь бог. Прошу прощения у Аллаха, высокого, великого, откуда мне знать сокровенное! Но мы что-нибудь придумаем в этом деле по нашему разумению и поставим сегодня ночью людей сторожить твою дочь, госпожу Бадр аль-Будур, и таким образом нам удастся узнать, кто совершил это преступление.

— Делай, что хочешь, но только я желаю знать, кто этот проклятый обидчик! Как это так, я — наместник Аллаха, повелитель правоверных, а мою дочь лишают чести посреди моего дворца, уносят в постели, точно служанку, и доставляют к какому-то своднику! Это вещь непереносимая, о Джафар!

И усилилась ярость халифа из-за того, что случилось с его дочерью Бадр аль-Будур, и он поклялся перед Джафаром великими клятвами и сказал ему:

— Если ты не узнаешь, кто обидчик, я отрублю тебе голову!

И Джафар ушел и поставил в эту ночь людей — сторожей — возле госпожи Бадр аль-Будур, и легли подле нее Масрур и несколько воинов, и все они надели оружие и кольчуги и взяли булатные щиты. Вот что случилось с халифом и с везирем Джафаром.

Что же касается врача, то он все это узнал благодаря своему волшебному перу и спросил Ала ад-Дина:

— О Ала ад-Дин, знаешь ты, что случилось сегодня с дочерью халифа?

— Нет, господин откуда мне знать, что случилось? — ответил Ала ад-Дин, и врач молвил:

— Госпожа Бадр аль-Будур, твоя любимая и возлюбленная, забеременела от тебя, и это дело открылось. Ее мать, Ситт Зубейда, узнала, что она беременна, и рассказала халифу, и теперь они тебя разыскивают. Но что касается Бадр аль-Будур — ее любовь к тебе все усиливается, и хотя на нее пал такой позор, невозможно, чтобы она в чем-нибудь созналась и выдала бы тебя.

И Ала ад-Дин сказал врачу:

— Ты мой господин и родитель, но я боюсь их, хотя даже если они меня убьют, нечего за меня печалиться — это будет выкуп за ее глаза.

— Не бойся, дитя мое, — сказал врач. — Этой ночью ты насладишься с ней и она расскажет тебе обо всем, что с ней сегодня случилось. Правда, они приставили к ней воинов, чтобы ее стеречь, посмотреть, куда она пойдет, узнать, кто ее обидчик, и схватить его, но знай, сын мой, что пока за тобой я, они ничего не смогут о тебе узнать. Будь же спокоен!

Услышав это, Ала ад-Дин припал к рукам врача, поцеловал их и воскликнул:

— Я твой сын и нахожусь под твоей защитой!

А когда пришел вечер и наступила ночь, явились четыре джинна и напустили сон на воинов, стороживших госпожу Бадр аль-Будур, и подняли ее вместе с постелью и принесли к Ала ад-Дину. А Ала ад-Дин сидел точно на огне, ожидая возлюбленную, и когда девушка прибыла к нему, он увидел, что она сидит на постели и плачет. Она поднялась и стала целовать Ала ад-Дина, и слезы текли у нее по щекам, и Ала ад-Дин спросил ее:

— Добро, если хочет того Аллах?[83] О любимая, почему ты плачешь? Расскажи мне, о душа моя, о кровь моего сердца! Что с тобой происходит?

И госпожа Бадр аль-Будур рассказала ему обо всем, что случилось с ней в этот день, и молвила:

— Они узнали, что я беременна, и поставили около меня стражей, чтобы стеречь меня и посмотреть, куда я пойду, и узнать, кто ты, и схватить тебя. Я боюсь, о душа моя, о глаза мои, как бы они тебя не убили из-за меня.

— Если бы они даже и убили меня, — отвечал Ала ад-Дин, — то нечего за меня печалиться. Я был бы выкупом за твои глаза. Ведь я был с тобой счастлив и наслаждался тобой, и готов был насладиться с тобой хотя бы один день — и умереть. Мне достаточно счастья, если меня убьют и я умру за любовь к тебе, особенно раз ты невредима, здорова и благополучна. Пусть делают со мной что хотят! Аллах великий по своему великодушию дал мне наслаждаться тобою целый год — довольно! Чего мне еще нужно от жизни? Если меня убьют за любовь к тебе, то это не слишком большой выкуп за тебя.

Когда госпожа Бадр аль-Будур услыхала слова Ала ад-Дина, она упала без памяти от сильного горя, печали и страха за него, и Ала ад-Дин брызгал ей в лицо розовой водой, пока она не очнулась, и тогда он сказал:

— О владычица красавиц, о душа моя и кровь моего сердца, ты за меня боишься, а тот врач сегодня сделал меня своим сыном и взял под свое покровительство. Он прочитал Фатиху, взял меня в сыновья и призвал этому в свидетели Аллаха и его ангелов, а также написал по закону документ, что я его сын и наследник, и завещал мне все свои деньги.

А этот врач был владелец больших денег, очень богатый человек, и было у него столько самоцветов и драгоценных сокровищ, что бессильны всякие описания.

И Ала ад-Дин поднялся и показал госпоже Бадр аль-Будур документ, который написал врач, и показал ей также деньги врача и его сокровища, и тут госпожа Бадр аль-Будур обрадовалась и склонилась к своему возлюбленному, а Ала ад-Дин сказал ей:

— А я, о возлюбленная, знаю про везира Джафара — как он посоветовал твоему отцу, халифу, поставить возле тебя солдат и стеречь тебя, но только от этого нет пользы, и у них ничего не выйдет.

Потом Ала ад-Дин с госпожой Бадр аль-Будур поднялись и сели за столик ужинать. Они принесли чашу и кубок и принялись есть, наливать, пить и веселиться, и наконец госпожа Бадр аль-Будур взяла лютню, настроила струны и начала играть мелодию, волнующую печальное сердце, и пропела такие стихи:

И они пили, не переставая, пока не склонились один к другому от опьянения, и тогда они, как обычно, направились к постели и легли обнявшись, словно две луны или две газели, подобно тому, как сказал поэт:

И они лежали так до утра.

Вот то, что было с Ала ад-Дином.

Что же касается госпожи Будур, то она возвратилась, под утро, в постели, к себе во дворец; а ее отец, халиф, едва дождался, чтобы наступил день, и его везир Джафар также; и они встретились, когда оба направлялись в покои царевны, чтобы посмотреть, что с ней сталось, что сделали стражи и изловили ли они кого-нибудь. Но когда они вошли к девушке, то видели, что сторожа все еще спят, и халиф сказал Джафару:

— Я думаю, что сегодня ночью никто не приходил.

И тут сторожа проснулись, и Масрур, начальник евнухов, тоже, и халиф спросил их:

— Видели вы кого-нибудь?

— Никто не приходил, повелитель правоверных, — отвечали они.

И Бадр аль-Будур услышала это и сказала:

— Врете, проклятые! — и обратилась к халифу, своему отцу, и молвила:

 — Заклинаю тебя твоей жизнью, отец, не верь им! Они, собаки, храпели, а меня, как обычно, унесли, и я вернулась к юноше, про которого я тебе рассказывала, и он спал со мной так же, как каждую ночь.

И халиф рассердился на сторожей и велел повесить их всех, и тогда госпожа Бадр аль-Будур обратилась к нему и сказала:

— Отец, не дозволено тебе совершить такой грех и убить их. Тут никто ничего не сможет подстеречь и выяснить, кроме тебя самого с везирем Джафаром. Прободрствуйте же сегодня со сторожами всего только до полуночи, и если вам удастся кого-нибудь увидеть — добро, а если вы заснете, как заснули сторожа, то значит сторожа не грешны, такой сон — от джиннов, которые уносят меня.

— Это правильное мнение, Джафар, — сказал халиф, и Джафар ответил:

— О да, повелитель правоверных, это речи подходящие!

И халиф с Джафаром решили, что сами будут сторожить девушку, госпожу Бадр аль-Будур, в эту ночь.

И когда пришел вечер и наступила ночь, халиф отправился сам с везирем Джафаром, прихватив с собой нескольких солдат, и они сели сторожить в покоях госпожи Бадр аль-Будур, халифской дочери, но когда пришло время, на них напал тяжелый сон, так что каждый из них заснул и лежал словно убитый, и произошло это благодаря силе ифрита Кашкаша и его подручных.

И они подняли госпожу Бадр аль-Будур в ее постели и положили ее в покоях Ала ад-Дина, а халиф, везир Джафар и солдаты продолжали спать как убитые до утра, даже после того как госпожа Бадр аль-Будур вернулась в свои покои.

И царевна посмотрела на них и увидела, что они спят как убитые, и крикнула на раба Масрура и позвала его, и Масрур проснулся и подошел к ней, и она приказала ему:

— Подними твоего господина от сна!

И Масрур пошел и разбудил халифа, и все встали, и тогда госпожа Бадр аль-Будур обратилась к халифу, своему отцу и Джафару и спросила:

— Ну, что, верите вы мне? Что я вам говорила? Расскажи-ка мне, отец, что ты видел сегодня ночью?

— О дочка, я ровно ничего не видел, — отвечал ей халиф, и девушка молвила:

— А я сейчас возвращаюсь от того юноши, и я спала с ним в одной постели, потому что джинны пришли и взяли меня к нему, и я проспала с ним, как каждую ночь, потому я тебе и говорила, о отец: «Не убивай сторожей и не совершай греха», — ибо сон, который напал на них, так же как на тебя, — сон не естественный, а вызванный силой джиннов, которые уносят меня и доставляют к тому юноше.

И ярость халифа усилилась от этого дела, и он не знал, как ему быть в этом случае, и сказал своему везиру Джафару:

— О Джафар, предел моих желаний, — узнать, кто это, и больше ничего!

И везир Джафар ответил:

— О повелитель правоверных, у нас есть лишь один способ, ибо сторожа и вся эта охрана нам не помогут и не приведут к цели. Правильный способ — положить в постель госпожи Бадр аль-Будур под матрас мешок с мукой, и пусть конец мешка торчит из-под матраса и будут в нем маленькие дырочки. Когда за царевной придут и возьмут ее, мука посыплется через дырочки на землю и будет сыпаться до того места, куда отправляется царевна. А мы утром пойдем по следам муки до конца и узнаем, где живет обидчик, который устроил эту проделку.

— Клянусь Аллахом, Джафар, совет, который ты высказал, правилен и великолепен! Награди тебя Аллах за этот дьявольский план! — воскликнул халиф.

И затем они приготовили мешок с мукой, как сказал Джафар, и положили его, дырявым, в постель госпожи Бадр аль-Будур, и халиф с Джафаром и несколькими солдатами провели ночь подле нее, и напало на них, как всегда, сонное оцепенение. Потом госпожа Бадр аль-Будур вернулась и разбудила их, а халиф не мог дождаться, когда он поднимется ото сна и увидит утро, и едва наступило утро и госпожа Бадр аль-Будур подняла их, они осмотрели мешок в ее постели и увидели, что тот пуст и в нем ничего нет.

И рассказывают, что врач узнал об этой истории благодаря своему чудесному перу и, повстречавшись утром с Ала ад-Дином, сказал ему:

— О сын мой, теперь халиф проведал, где ты, так как везир Джафар устроил дьявольскую хитрость и из этого вышел толк, но ты не бойся. Сегодня халиф придет и будет тебя искать — он, везир Джафар и несколько воинов, однако не страшись и ничего не бойся.

— Отец, — отвечал Ала ад-Дин, — раз ты взял меня в сыновья, то я не боюсь ни халифа, ни кого-либо другого!

А халиф Харун ар-Рашид, пробудившись от сна и увидев, что мешок пустой и в нем ничего нет, тотчас же отдал приказ и отправился с везирем Джафаром и множеством воинов по следам муки, пока не оказался поблизости от дворца Ала ад-Дина.

А врач, рассказывают, видел их, и сказал Ала ад-Дину:

— О Ала ад-Дин, возьми лохань с водой, поднимись с нею на кровлю дворца и разбрызгай кругом воду, а потом возвращайся ко мне.

И Ала ад-Дин не медля взял лохань с водой и поднялся на крышу и разбрызгал воду, как сказал ему врач, его отец, и в тот же час появилось вокруг дворца полноводное море, где бились волны, неверные горы, которые никто не может перейти, и стал дворец Ала ад-Дина подобен острову посреди моря.

И когда халиф и его люди подъехали и увидели это полноводное море, где бушевали волны, халиф оторопел при виде этого и обернулся к Джафару и спросил:

— О Джафар, откуда взялось в этом месте такое море?

И Джафар ответил:

— О повелитель правоверных, мне не ведомо, чтобы было в Багдаде какое-нибудь море или река, кроме реки Тигра, и это не что иное, как колдовство. Прикажи твоим воинам перейти его: пусть войдут в море на конях и, когда достигнут дворца, приведут того юношу.

— Вот это правильно! — воскликнул халиф и отдал приказ некоторым из бывших с ним воинов, и те вошли в море и утонули, и халиф приказал другим, и те тоже утонули, и всякий раз, как люди тонули, халиф посылал других, пока не утопил множество воинов.

И тогда врач выглянул из окна и сказал халифу:

— О повелитель правоверных, не бери на себя греха за этих тварей! Ты не выше того, кто пустил течь это море, и тот, кто заставил его течь, не обязан перед тобой отчетом и не боится тебя. Сохрани же жизнь твоих воинов и не топи их, чтобы я не утопил весь город и ты сам не утонул бы вместе с ним. Только из уважения к тебе, повелитель правоверных, ибо ты преемник посланника Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — говорю тебе: возвращайся на место, а мы явимся к тебе во дворец.

И халиф обратился к Джафару и спросил его:

— Что это такое, о Джафар?

И Джафар ответил:

— О повелитель правоверных, кто в одну минуту может сделать внутри города такое море, тот и вправду может утопить весь город и нас вместе с ним. Правильно будет, как я полагаю, вернуться во дворец и посмотреть, правду ли он говорит. А он, как я вижу, человек, знатный по положению и высокий саном, и любит ислам, ибо он призвал благословение на пророка, да благословит его Аллах и да приветствует!

И тут халиф с Джафаром и теми, кто остался из войска, вернулись во дворец, и халиф вошел в свои покои; весь мир казался ему тесным, и башня гнева возвышалась у него между глаз, и он был печален, и стеснилось у него сердце и грудь, так как дочь его опозорили и лишили чести посреди его дворца, а он ничего не мог сделать с обидчиком.

И вот он сидел, как на огне, из-за этого случая, и вдруг входят к нему те двое — врач и юноша Ала ад-Дин.

И когда они оказались перед ним, халиф обернулся к Масруру-меченосцу и сказал ему:

— Меченосец, подай сюда голову этого проклятого!

А госпожа Бадр аль-Будур смотрела на это из-за решетки окна своей комнаты, она увидела, что палач подошел и завязал Ала ад-Дину глаза, прикрыл их повязкой, чтобы его убить, и упала без чувств, и охватило ее беспамятство. А при ней находилась невольница, поверенная ее тайн, и больше никого, и она брызгала царевне в лицо розовой водой, пока та не очнулась.

Меченосец же сделал три круга вокруг Ала ад-Дина после того, как он завязал ему глаза, и спросил халифа:

— О повелитель правоверных, разрешить ли ты убить этого юношу?

— Поспеши! — сказал халиф, и меченосец поднял руку и ударил Ала ад-Дина. И вдруг рука меченосца опустилась и меч пришелся на одного из вельмож, эмиров царства — а это был любимец халифа, — и отрубил ему голову.

И халиф сказал меченосцу:

— Ты что ослеп, гашишеед, что бьешь мимо? Мало того, что в море утонуло столько наших воинов из-за этого проклятого сквернавца, из-за него еще убивают великого эмира! Подай мне сейчас же его голову! Клянусь моей жизнью, если ты второй раз промахнешься, я скину голову тебе, о проклятый!

И палач поднял руку, чтобы ударить, и ударил, и меч снова попал в другого эмира и отсек ему голову.

И халиф пришел в великую ярость и встал, чтобы отрубить голову палачу, но Джафар сказал ему:

— О повелитель правоверных, это не вина палача! Что с тобой сегодня делается? Подумай: разве тот, кто уносит твою дочку из середины ее дворца, когда ты охраняешь ее с твоими воинами, и в одну минуту делает полноводное море, не может заставить руку палача каждый раз промахиваться, погубить нас и отнять у тебя царство?

— А что ты посоветуешь, Джафар? — спросил халиф, и Джафар молвил:

— О повелитель правоверных, мое мнение, что тебе следует обнять врача, отца юноши, посадить его рядом с собой и уважить его, ибо он тебя уважил: он мог заставить море затопить город и утопить нас всех, и при всем том пришел служить тебе, а ты его ничем не уважил, а, напротив, унизил и намеревался убить его сына. А от себя, повелитель правоверных, я благодарю его за милость, так как он не позволил мечу угодить по тебе или по мне. Поспеши же оказать почет ему и награди юношу, его сына, чтобы нам не попасть в беду и несчастье, от которых нет избавления. Будем тогда каяться, но раскаяние уж не поможет. Такого человека, ученого, чья рука способна на все это, следует уважать, ибо он делает честь твоему царству.

И халиф увидел, что Джафар говорит правильно, и встал и обнял врача и сказал ему:

— Клянусь Аллахом, о брат мой, я поистине узнал твою ценность и понял необходимость уважить твой сан.

А врач встал, отвесил поклон, прославил халифа, поблагодарил его и пожелал ему блага.

Потом халиф велел тотчас одеть Ала ад-Дина в одежды, подобающие владыкам, и это было исполнено, и он посадил врача с собой рядом, а Ала ад-Дину приказал сесть рядом с врачом, его отцом.

Что же касается госпожи Бадр аль-Будур, то, когда она обеспамятела, невольница побрызгала на нее розовой водой, и она очнулась и после этого упала на постель как мертвая, от сильного горя и страха за Ала ад-Дина, а потом она наказала невольнице посмотреть, что происходит с ее возлюбленным: заступается ли за него кто-нибудь или его убивают.

А халиф между тем сказал врачу:

— Того ли требовало твое благовоззрение, ученый наших дней и знаменитость века и времени, чтобы моя дочь была обесчещена и потом ты погубил большинство моего войска в море, которое ты сотворил?

— О повелитель правоверных, — ответил врач, — я человек из чужой страны, и я поел хлеба и соли этого юноши, а потом сделал его своим сыном и взял под свое покровительство и назначил своим наследником. И затем я увидел, что он находится в плачевном состоянии, и дело его не осталось от меня скрытым; я выспросил, что с ним происходит, и он поведал мне обо всем, ничего не скрывая, и рассказал, что у него произошло с твоей дочерью то-то и то-то, и понял я, что оба они влюблены друг в друга и что, если твоя дочь не сблизится с ним и он не сблизится с нею, они оба умрут от горя. И я свел их друг с другом, чтобы уберечь их жизнь от смерти, и тебе не за что меня упрекать, о повелитель правоверных, ибо если бы я этого не сделал, твоя дочь непременно бы умерла, и ты бы о ней горевал. Тебе нужно меня за это благодарить, а не хулить, и теперь, повелитель правоверных, ты должен выдать твою дочь замуж за этого юношу.

— Поскольку таково твое желание, — ответил халиф, — и ты взял этого юношу в сыновья, мы обязаны, из уважения, лишь повиноваться тебе и поступить согласно твоему слову.

И халиф тотчас же приказал принести второй халат, подходящий для его зятя, и халат немедленно принесли и надели на Ала ад-Дина, и халиф посадил его с правой стороны, а врача посадил на высокой подушке слева от себя.

И когда невольница, поверенная тайн Бадр аль-Будур, увидела, какие достались Ала ад-Дину и врачу уважение и награды, она поспешила к своей госпоже Бадр аль-Будур и обрадовала ее вестью о случившемся. И Бадр аль-Будур страшно обрадовалась и подбежала к окошку, чтобы посмотреть, и увидала, что ее возлюбленный Ала ад-Дин сидит справа от халифа, ее отца, и на нем надеты царские одежды, и радость ее усилилась, и улетела она от восторга из сетей разума.

И затем халиф велел справлять свадьбу, и тут устроили торжество, и Ала ад-Дина ввели к госпоже Бадр аль-Будур дозволенным образом, и он женился на ней. И торжества продолжались во всем царстве тридцать дней, полный месяц, и когда халиф увидал, какова благопристойность Ала ад-Дина, его красноречие и красота, любовь его к юноше усилилась свыше меры.

И они жили таким образом некоторое время, и однажды халиф сидел в покоях увеселений — а он в это время пил и беседовал с тем врачом — и Ала ад-Дин сидел с ним рядом. И врач обернулся и увидел шелковые занавески, на которых были изображения двух львов, и врач сделал им знак рукой, и львы тотчас же превратились в настоящих, и каждый из них принялся рычать во весь голос, подобно грохочущему грому, и присутствующие все застыли от ужаса и страха.

И халиф обратился к Джафару, своему везиру, и спросил:

— Что это такое, о везир?

Джафар ответил:

— О повелитель правоверных, Аллах великий послал к тебе этого человека, чтобы ты увидел чудеса, которых не видывал за всю свою жизнь.

Потом врач сделал львам знак, и они превратились в двух котов и начали драться между собой, и халиф и все присутствующие удивились еще больше.

И затем халиф сказал Джафару, везиру:

— О Джафар, попроси врача, чтобы он показал нам еще какие-нибудь свои диковинки.

И врач молвил:

— С любовью и охотой, слушаю и повинуюсь, о повелитель правоверных! Принесите мне корыто, полное воды.

И когда ему принесли корыто с водой, врач спросил:

— Кто из вас желает полюбоваться на чудеса?

И Джафар отвечал: «Я! — и врач приказал: «Скинь с себя одежду и повяжись передником[84]». Везир скинул одежду и повязался передником, и врач молвил: «Сядь в это корыто!» — и Джафар уселся посреди корыта, и как только Джафар сел туда, он увидел себя как бы в огромном полноводном море: кто выйдет из него — рождается вновь, а кто войдет в него — тот потерян.

И Джафар поплыл, чтобы выбраться из моря и выйти на сушу, и всякий раз, как он приближался к земле, волны не давали ему выйти. Наконец его прибило волной к берегу, и он выбрался на сушу.

И Джафар осмотрел самого себя и оказалось, что он стал женщиной и волосы у него спускаются на плечи, и на груди у него два соска, как у женщины, а между ног — купол и «место посещения». И Джафар воскликнул про себя: «Ей богу, хорошо! Вот так положение! Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Поглядим, господин мой, что еще с тобою будет! Откуда только пришел к нам этот проклятый врач! Прокляни Аллах час его прихода!»

Потом он подумал и испугался, не прячется ли где-нибудь врач и не слышит ли его, и сказал:

— Поистине, это великий ученый, и не найти в наше время ему подобного! Это — малейшее из его чудес и не самая дивная из его диковинок!

«А со мной — кончено, — продолжал он про себя. — Был я везирем Джафаром, а сейчас превратился в женщину! Прибегаю к Аллаху от сатаны, побитого камнями![85] Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся!»

И когда он обратился к себе самому с такими словами, думая о том, что с ним случилось, вдруг подошел какой-то рыболов, чтобы удить рыбу. И рыболов посмотрел и увидел, что перед ним стоит красивая женщина, и воскликнул:

— Клянусь Аллахом, сегодня благословенный, счастливый день! Эта девушка — слава тому, кто ее сотворил! — я думаю, одна из дочерей моря — ведь я слышал от моей бабушки, что дочери моря очень красивы и привлекательны.

И рыбак обрадовался великой радостью и сказал:

— Эта девушка достанется в удел моему сыну, и Аллах послал ее мне для того, чтобы он ею насладился.

И когда везир Джафар услышал его слова, он воскликнул про себя: «Не зря пропала твоя борода, о Джафар! Теперь тобой будут обладать и ты ляжешь с сыном этого рыбака и сегодня ночью он войдет к тебе... Прокляни ее Аллах, эту ночь! Поистине, скверная история! Где моя борода, где мое мужское естество! Я так быстро стал женщиной, и рыбак уже хочет привести ко мне своего сына... Халифат, царство, кто теперь будет им управлять! Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся!»

А рыбаку от радости уже не хотелось ловить рыбу, и он взял везира Джафара в образе красивой женщины и пошел с ним домой, а придя домой, крикнул свою жену, и когда та вышла, сказал ей:

— Помалкивай, женщина! Клянусь Аллахом, за всю жизнь мне ни разу не случалось поймать такую добычу — красивую девушку из дочерей моря! Клянусь великим Аллахом, он послал ее мне, чтобы я выдал ее замуж за нашего сына. Где он?

— Он взял быков и пошел пахать, но он сейчас придет, не задержится, — отвечала жена рыбака; и когда они так разговаривали, вдруг пожаловал его милость, сын рыбака.

И когда везир Джафар увидал его, он воззвал о помощи ко всемилостивому, милосердному, и воскликнул про себя:

— Горе мне, увы мне! Прокляни тебя Аллах, ночь, когда я буду женщиной, а этот несчастный станет мне мужем! В какую беду и несчастье я попал! А что если я скажу, что я Джафар, везир повелителя правоверных? Не думаю, чтобы они мне поверили, так как я — настоящая женщина и нет ни одного качества, свойственного женщинам, которого бы у меня не было, но не осталось у меня ни одного признака, отличающего мужчин. Не знаю, куда девалась моя борода, усы и все прочее! Злая моя судьба! Что делать, чтобы выпутаться из этой скверной истории? Что это на меня напало, что я захотел посмотреть на чудеса! С чего это я наболтал зря, и он, врач, показал нам вещь, которую я в жизни не видел. И случилась со мной история и беда безысходная, из которой не выпутаешься! Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Везир халифа превращается в женщину, и сын рыбака на ней женится! Как же это так — ведь он хочет со мной спать и обладать мною. Боже спаси, особенно если он еще и силен! Аллах не снимет с твоего сердца этой тяготы, о Джафар, ты сам навлек на себя заботу! Сидел ты спокойно, и что с тобой такое стряслось, что тебе захотелось посмотреть на чудеса?! Кто сам виноват, тому прибавит Аллах беды!

Рассказывают, что рыбак кликнул своего сына и сказал ему:

— О сынок, убери скотину, потом иди сюда, возьми эту девушку и женись на ней. Уничтожь ее девственность и наслаждайся ею. Аллах да обрадует тебя ею на всю жизнь, ибо Аллах великий послал ее тебе. Нет сомнения, дитя мое, что ты счастливчик, ибо то, что досталось тебе, не предназначено никому, ни до тебя, ни после тебя.

И сын рыбака поднялся, радостный, и взял за руку везира Джафара в образе женщины и увел его туда, где он спал, и лег с ним, и уничтожил девственность этой женщины, и она понесла от него, а через девять месяцев родила ребенка.

И везир Джафар пробыл с сыном рыбака в образе женщины семь-восемь лет и родил от него семь человек детей. И Джафар терпел сильные муки — каждый год носить и рожать! — и очень уставал из-за сына рыбака — пас быков, пахал землю и испытывал тяготы нестерпимые и невыносимые.

И наконец, в один из дней ему надоела из-за этого жизнь, и он сказал про себя: «Доколе буду я пребывать в этом губительном состоянии, подвергаясь мучениям, которые я терплю? Нет у меня иного средства, как пойти и броситься в то самое море, из которого я сюда пришел. Что будет, то будет! Утонуть, умереть — все лучше, чем терпеть такие мучения и видеть рожу этого проклятого, моего супруга!»

И везир Джафар тотчас встал, вышел из дому и пришел на берег моря и стал думать: «Брошусь! Не брошусь!», — и все повторял такие слова, ибо жизнь нам всем дорога, а море было очень большое и волны в нем громадные.

И когда он сам с собой советовался об этом, его вдруг ударило большой волной и бросило на середину моря, и Джафар поплыл и едва не утонул, и когда это было так, вдруг его голова высунулась из корыта, и он увидел сидящего халифа и врача с Ала ад-Дином возле него и других вельмож царства, стоявших вокруг.

И он засмеялся над самим собой и обрадовался и прославил Аллаха, так как избавился от беды.

И халиф спросил его:

— Что ты видел, о Джафар?

Но Джафару не хотелось рассказывать ни о чем из того, что его постигло, и он сказал:

— О повелитель правоверных, поистине чудеса, на которые способен наш господин врач, это нечто ошеломляющее мысль и поражающее разум! Я видел только вещи, приводящие ум в смущение. Какие сады, какие цветники, что за большеглазые гурии! Чудеса! Диковины! Ни один человек никогда не видывал ничего подобного, и если ты хочешь и желаешь, о повелитель правоверных, посмотреть своими глазами — пожалуй, садись в корыто и увидишь диковинные дела, которых ты в жизни не видывал и о которых никогда не слыхивал.

И халиф встал, сбросил с себя одежду, повязался передником и сел в корыто, и увидел себя в море, обширном, полноводном, совсем без дна.

И он поплыл по морю, боясь утонуть, и большая волна ударила его и выбросила на берег, и он вышел из воды и поднялся на берег, голый, трясясь от холода.

И халиф сказал про себя: «Клянусь Аллахом, увы и увы! Врач и везир сговорились против меня и отняли у меня власть, и врач станет вместо меня халифом. А я — куда это меня понесло, и зачем сдались мне эти проклятые зрелища!»

И в то время, как он раздумывал и обращал к себе самому такие речи, вдруг несколько девушек подошли к протекавшему там ручью, чтобы набрать из него воды. И, увидев халифа, девушки спросили его: «Кто ты, человек или джинн?» — и халиф ответил:

— Я человек, из лучших людей, но я здесь чужеземец и не знаю, куда идти.

— Из какой ты страны? — спросили девушки, и халиф ответил: «Я из Багдада», — и одна из девушек воскликнула:

— Да осенит благодать людей Багдада, ибо это обиталище повелителя правоверных, преемника пророка, да благословит его Аллах и да приветствует!

Потом она обернулась к халифу и сказала:

— О багдадец, поднимись вон на ту гору, и ты увидишь перед собой огромный город, имя которому Оман[86]. Войди туда, и ты найдешь там для себя жилище и покой.

И рассказывают, что когда халиф услыхал слова девушки, он сказал про себя: «Эта девушка любит и уважает жителей Багдада, потому что это местожительство халифа, наместника Аллаха, а ведь я и есть этот самый халиф собственной особой. Попробую-ка я ей сказать «я халиф!», что тогда будет? Может быть, она для меня что-нибудь придумает. Но нет, это девушки, и если им сказать такие слова, они сочтут твой ум скудным и ни одна из них тебе не поверит. Ну их совсем!»

Потом халиф попрощался с девушками и поднялся на гору, как они ему советовали. Достигнув вершины горы, он спустился к ее подножию с другой стороны и действительно увидел перед собой огромный город и вошел в него.

И когда жители увидели его, голого, они сказали: «Очевидно, это купец и его корабль утонул». Они пожертвовали ему рваную одежду, и халиф надел ее и прикрыл свою наготу ею, а потом стал ходить по улицам, чтобы найти способ как-нибудь прожить и что-нибудь для себя устроить, и найти хоть чего-нибудь поесть, ибо он обессилел от голода.

И когда он ходил по городу, то увидел лавку повара и остановился перед ней, так как был изнурен голодом и утомлением, и принялся думать, какую бы устроить хитрость, чтобы раздобыть чего-нибудь поесть или чтобы кто-нибудь подал ему кусочек, но у него не хватало смелости протянуть руку и попросить.

И не знал он, как поступить, чтобы устроить свои дела, но тут хозяин лавки посмотрел и увидал его. Он понял, что это голодный человек, и что он был богат и путешествовал, и корабль, на котором он плыл, утонул, и обратился к нему:

— Ты, видно, чужеземец. Если хочешь, живи у меня и служи мне. Я буду тебе давать каждый день два дирхема, и ты будешь есть и пить за свою службу.

Когда халиф услышал слова повара, слезы заструились у него по щекам, и он сказал про себя: «Ах, увы тебе, мирская жизнь! Был я халифом, а теперь стану слугой у какого-то повара! Но клянусь Аллахом, я все это заслужил! С чего это мне захотелось посмотреть на чудеса этого врача, прокляни Аллах его самого и его диковинки!»

Потом он подумал и увидел, что все эти мысли ему не помогут и не утолят его голода, и сказал повару:

— Хорошо, господин, я согласен, я буду у тебя жить и служить тебе, как ты сказал.

И тот ввел халифа в лавку, и халиф стал ему служить и мыть чашки и горшки, и провел у него в таком положении долгое время, постоянно говоря про себя: «Таково воздаяние мне, и наименьшее воздаяние за мое великое любопытство! Господин мой, что это с тобой случилось, что ты пожелал посмотреть на диковинки этого проклятого? Я оставил все свое богатство и стал поваром, — хорошо бы еще поваром, нет — слугой повара! И вот — мою чашки и горшки, вместо того чтобы быть халифом и пользоваться богатством, величием и благосостоянием, в котором я пребывал. Когда я садился за столик, чтобы поесть, наложницы заводили музыку и всякие напевы, а теперь я вылизываю чашки! Таково воздаяние тому, кто много болтает и спрашивает о том, что его не касается! Зачем мне понадобились эти зрелища, для чего я ввергнул себя в такую беду, какой никогда ни с кем, кроме меня, не случалось! И какая беда страшнее этой, — я был халифом и в одну минуту стал батраком у какого-то поваришки. Господи, в чем мой грех, за что мне досталась такая напасть!»

И однажды халиф размышлял об этом, идя по дороге, и оказался на рынке ювелиров. А в море около города были жемчужные отмели и россыпи драгоценных камней, и халиф, кончив мыть чашки и кастрюли, проводил время, смотря на ловцов, которые ныряли, чтобы добыть из моря жемчуг. И вот когда он как-то смотрел на них, ему пришла мысль сделаться маклером на рынке ювелиров, и он сказал про себя: «Во всяком случае, это лучше, чем быть слугой повара, мыть чашки и горшки. Ибо, клянусь Аллахом великим, мне надоело у него жить и я хочу отдохнуть от его рожи и от кухонной вони».

И халиф проспал ночь, а наутро поднялся и пошел на рынок ювелиров и встал там, где стоят посредники, и вдруг подошел к нему человек с драгоценным камнем, от которого исходили лучи, подобные лучам солнца, и стоил он деньги неисчислимые. И когда халиф увидел этот камень, он впал в великое изумление и сказал про себя: «Я был халифом и за всю жизнь не видал такого камня!»

И он выступил вперед и спросил человека, владельца камня:

— Ты хочешь продать этот камень?

— Да, я желал бы его продать, — отвечал тот, и халиф взял камень и стал его предлагать, крича:

— Набавляйте, набавляйте, ворота открыты! — и когда он оказался с этим камнем среди лавок купцов и купцы увидели камень, он понравился им и они оторопели от красоты его и блеска.

За камень давали пятьдесят тысяч динаров, но халиф не останавливался и продолжал кружить с ним по рынку, ожидая надбавки, пока цена не достигла ста тысяч динаров, и тогда халиф вернулся и рассказал об этом владельцу камня, и тот сказал:

— Пойди и пожелай благодати тому, кто хочет его купить, и возьми у него деньги, а я вернусь через недолгое время.

И халиф воротился к человеку, который давал за камень сто тысяч динаров, и сказал ему:

— Аллах да пошлет тебе благодать! Вручи мне деньги за камень, — и тот спросил:

— А где владелец камня?

— Его владелец уполномочил меня, — ответил халиф, и покупатель воскликнул:

— Эти дела незаконные! Пойди, подай сюда владельца камня, он и получит деньги.

И халиф пошел искать хозяина камня, но не увидел его, и тогда он вернулся к тому купцу и сказал:

— Я его владелец, вручи деньги мне.

И покупатель поднялся было, чтобы отдать ему стоимость камня, но, подумав, обратился к разуму и потребовал у халифа камень, чтобы еще раз взглянуть на него и хорошенько его рассмотреть. И халиф отдал купцу камень, и тот посмотрел на него, и вгляделся как следует, и обнаружил, что это кусок черного сандарака[87].

И покупатель опешил, и оторопел, и обратился к халифу, говоря:

— О дьявол, давно ты занимаешься таким ремеслом: делаешь фальшивые камни и продаешь на рынке купцов?..

И остальные торговцы услышали их пререкания и собрались вокруг халифа, и один его бранил, другой давал ему тумака, а третий бил, и наконец ему скрутили руки и повели его к султану.

И когда его привели, султан спросил:

— В чем преступление этого человека? — и ему сказали:

— О царь времени, этот человек делает фальшивые камни и обманывает купцов в твоем городе.

И султан, услышав эти слова, тотчас же велел его повесить; и халифу накинули на шею веревку, обнажили ему голову и возгласили: «Вот воздаяние, и наименьшее воздаяние, тому, кто устраивает подделки и обманывает людей на рынке султана!»

И халиф задумался о своей судьбе и сказал:

— Клянусь Аллахом, это развлечение обременительное! Что это со мной сделалось, что я пожелал развлечься? Был я халифом и стал слугой у повара, судомойкой блюд и горшков, но мне не нравилось сидеть и помалкивать и захотелось стать вельможей и маклером драгоценных камней, а кончилось это все повешением. Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Раньше я приказывал вешать людей, а теперь те, кто был мне подвластен, приказывают вешать меня. Клянусь Аллахом, прав глашатай: таково воздаяние, и наименьшее воздаяние, тем, кто развлекается подобными зрелищами. Прокляни Аллах врача и его развлечения, которые привели к тому, что я стал маклером драгоценных камней и умру повешенным!

Потом халифа повели на виселицу и привязали веревку и стали его поднимать на ней, и когда халиф поднимался, он открыл глаза и увидел, что поднимается из корыта с водой.

А врач, везир и вельможи царства ожидали халифа, и когда Джафар, везир, увидал его, он встал и поцеловал землю, смеясь, а потом отвесил поклон, и поцеловал ему руку, продолжая смеяться.

— Что ты смеешься, Джафар? — спросил его халиф.

И Джафар ответил:

— О повелитель правоверных, я радуюсь и смеюсь над самим собой и восхваляю Аллаха за то, что избавился от беды, в которую попал.

— А что это была, за беда, в которую ты попал? — спросил халиф, и ему захотелось узнать, что случилось с его везирем, когда тот сел в корыто.

— О повелитель правоверных, — ответил Джафар, — если я тебе расскажу о своей беде, то боюсь, ты мне не поверишь.

— Почему же я тебе не поверю? Клянусь великим Аллахом, я тебе верю, и ты достоин доверия. Рассказывай! — воскликнул халиф, и Джафар сказал:

— Когда я погрузился в корыто, то увидел себя посреди полноводного моря, где бушуют волны. Я поплыл, чтобы спастись и не утонуть и выйти на берег, который был близко от меня, и настигла меня огромная волна и выбросила на сушу. И я вышел и возблагодарил Аллаха великого за то, что не утонул, но, осмотрев себя, увидел, о повелитель правоверных, что стал женщиной с сосками на груди. И остался я без бороды, без усов и без прочего, — невинная девушка восемнадцати лет от роду, и все, что есть у женщины, было и у меня.

А потом, после этого, меня повстречал один рыбак и взял к себе в дом и выдал за своего сына, и досталось мне от него семь человек детей — вот и моя история. А мой муж, сын рыбака, был жалкий пахарь, который разговаривал с быками, стоя за их хвостом, и этот проклятый обладал мной, когда хотел.

— О пес, сын пса! — воскликнул халиф. — Ты был замужем, тобою обладал сын рыбака, у тебя были дети и ты во всяком случае наслаждался, хоть тобой и обладали, послушай же меня, который только что слез с виселицы!

И халиф рассказал присутствующим обо всем, что с ним случилось, и все подивились умению врача в его искусстве, остроте его ума и сметливости.

Потом халиф пожаловал врачу халат и наградил его, и врач жил вместе с Ала ад-Дином в халифском дворце, а Ала ад-Дин непрестанно пребывал со своей женой, госпожой Бадр аль-Будур, в приятнейшей жизни, пока не пришла к ним Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний.