Советские люди глубоко переживают трагедию китайского народа, которому Мао и его окружение принесли за последние годы столько бед и страданий. Очередной акт этой затянувшейся трагедии разыгрался на китайской земле с февраля 1976 года. Все более широкие масштабы приобретала новая идейно-террористическая кампания, официально проходившая под девизом борьбы «против правоуклонистского поветрия», против лиц, «идущих по капиталистическому пути». Их обвиняли в том, что они не одобряют ряд важных аспектов официальной политики. И прежде всего маоцзэдуновскую «культурную революцию». Жертвой новой кампании стал заместитель премьера Государственного совета Дэн Сяо-пин: в начале апреля он был снят со всех партийных и государственных постов. Характер официальной «критики», интенсивность нового тура «промывания мозгов» свидетельствовали о том, что кампания направлена не только против ряда партийных и государственных деятелей КНР, кадровых работников средних и низших рангов. Она призвана запугать и заставить замолчать большие массы людей, всех, кто недоволен маоцзэдуновскими порядками, тех, кто считал, что в Китае «сегодня стало хуже, чем было вчера».

А недовольных маоцзэдуновской политикой становилось в Китае все больше. Недовольство проявлялось в разных формах. Тут было и падение трудовой дисциплины, и ухудшение качества продукции, и невыполнение государственных планов, и увиливание крестьян от работы на коллективных землях, и саботаж, и забастовки.

Не раз за последние два-три года народное недовольство подавлялось с помощью армии, органов общественной безопасности, специальных формирований ополчения.

Но, погашенное в одном месте, пламя народного недовольства вспыхивало в другом. И вот произошло небывалое в истории КНР: наступил «день гнева» — 5 апреля 1976 года. Стотысячная демонстрация на площади Тяньаньмэнь в Пекине обнажила всю глубину противоречий между маоцзэдуновской диктатурой и народом Китая. Над площадью звучали лозунги: «Долой императора Цинь Ши-хуана!» (Это о Мао Цзэ-дуне.) «Нам не нужна новая вдовствующая императрица!» (Это о Цзян Цин.) А на памятнике героям революции появились дацзыбао со стихами. Их потом, чтобы показать, какая «страшная крамола» существует в стране, и оправдать террор, перепечатает «Жэньминь жибао». Точно поняв адрес критики, газета назовет эти стихи «завуалированными злобными нападками и клеветой на Мао Цзэ-дуна». И все-таки газета окажет медвежью услугу режиму. Слишком большая взрывная сила в этих строках.

«Черти» и «дьяволы» — это в адрес обитателей Чжуннаньхая. И не так уж важно, кто автор этих строк: учащийся или рабочий, студент или кадровый работник. Представители всех этих слоев населения Пекина были в тот день на площади Тяньаньмэнь, у них был повод для серьезного недовольства.

Цинь Ши-хуан… Один из кумиров Мао Цзэ-дуна. Маленький, колченогий, злобный, бессмысленно жестокий император-деспот остался на тысячелетия в памяти китайского народа кровавым чудовищем. И тем более чудовищно в нашем XX веке использовать бесчеловечные циньшихуановские методы подавления народа. Однако именно это делали Мао Цзэ-дун и его окружение. И надо отдать должное Мао Цзэ-дуну, «одинокому монаху, бредущему под дырявым зонтиком», как он сам себя поэтически именовал, «одинокому деспоту», как называют его многие в Китае, он сумел превзойти Цинь Ши-хуана в жестокости.

И как результат этой политики — растущее недовольство народа. Его не могла скрыть даже пропаганда. Она признавала, что в стране создавались подпольные антимаоцзэдуновские организации, что недовольные входили в широкие контакты друг с другом, что в стране распространялись антимаоцзэдуновские листовки, лозунги, стихи.

Не только в шахматах пешки могут поставить мат королю. Напуганные размахом народных волнений, эхом пекинских событий, прокатившихся по всей стране, власти прибегли к террору. Наиболее активные участники демонстрации на площади Тяньаньмэнь приговаривались к 30-летней каторге, к расстрелу. «Жэньминь жибао» требовала крови: «Настоятельно необходимо подавлять контрреволюционеров» (18 апреля 1976 года). Ей вторили провинциальные радиостанции: «Органы диктатуры должны подавлять контрреволюционеров» (Гуйчжоу, 14 мая 1976 года). «Органы безопасности, полиция и ополчение денно и нощно ведут поиски врагов» (Сычуань, 9 мая 1976 года). «Контрреволюционеры будут уничтожены» (Аньхуэй, 26 апреля 1976 года). Число примеров ничего не стоит увеличить. Они демонстрируют не только жестокость властей, их страх перед народом. Они показывают, насколько широко распространилась в китайском обществе антимаоцзэдуновская «ересь».

Апрельские волнения на площади Тяньаньмэнь сыграли важную роль в политическом просвещении трудящихся Китая. У многих в Китае спадала пелена с глаз. Они переставали верить маоистской пропаганде.

Брожение в стране усиливалось, нарастали экономические трудности. Все острее давали себя знать пагубные последствия волюнтаристской политики Мао Цзэ-дуна. А сам Мао Цзэ-дун, одряхлевший и больной, по-видимому, уже не мог оказывать такое влияние на ход дел, как раньше. За его спиной противоборствующие группировки в пекинской правящей верхушке готовились к решающим схваткам. Эти группировки обычно именуют «умеренными» и «радикалами». Врагами их сделали не только жажда власти, беспринципная борьба за нее. Их разделяли различные взгляды на некоторые принципы управления страной. Как считают многие специалисты по Китаю, «радикалы» во главе с Цзян Цин настаивали на том, чтобы «рассудку вопреки, наперекор стихиям» проводить в жизнь маоистскую ортодоксию. Группировавшиеся вокруг Чжоу Энь-лая «умеренные» старались приспособить маоизм к реальным условиям.

На многое «радикалы» и «умеренные» смотрели одинаково. Обе группировки придерживались гегемонистских, великодержавных установок. Обе выступали с резких антисоветских позиций. Обе не считались с интересами трудового народа. Обе прибегали к антидемократическим методам управления обществом. Националистические цели для обеих группировок были общими. Достичь этих целей каждая группировка хотела своим путем.

Воспользовавшись кончиной Чжоу Энь-лая в январе 1976 года, «радикалы» нанесли удар первыми. Дэн Сяо-пин был смещен со всех постов. На одну из высших ступеней власти, вероятно, в результате компромисса между группировками неожиданно поднялся Xya Го-фэн, заместитель премьера и министр общественной безопасности. Он стал первым заместителем председателя ЦК КПК и премьером Государственного совета.

Это была передышка, перегруппировка сил, но не окончание борьбы. И пока печать поносила Дэн Сяо-пина, сваливала на него вину за все беды, которые переживала страна, «умеренные» сплачивали своих сторонников в высших кругах армии, в государственном и партийном аппарате.

Смерть Мао Цзэ-дуна, последовавшая 9 сентября 1976 года, развязала руки обеим группировкам.

Последний раз они демонстрировали «единство» высшей власти в стране, стоя в почетном карауле у саркофага с телом Мао Цзэ-дуна. Фальшивое единство. Но, по их единодушному мнению, народу и не нужно было знать о подлинных взаимоотношениях между членами правящей элиты. Дело народа, как считали руководители страны, заключалось в том, чтобы как можно больше работать, как можно громче хвалить политику властей. Тех властей, которые сегодня у власти. А назавтра тех властей, которые прорвались к власти. Теперь им почет и слава.

Но часто земная слава недолга. Особенно для политиков, утерявших власть. Цзян Цин и ее присные пытались свалить Xya Го-фэна. Не удалось. 6 октября 1976 года Цзян Цин и ее ближайшие сторонники — заместитель председателя ЦК КПК Ван Хун-вэнь, член Постоянного комитета Политбюро ЦК Чжан Чунь-цяо и член Политбюро ЦК Яо Вэнь-юань — были арестованы.

В мгновение ока рассыпались в прах и власть, и дутые авторитеты вчерашних ближайших сподвижников председателя Мао.

Китай захлестнула новая массовая политическая кампания — кампания «критики четырех». Пропаганда принялась за них всерьез. Она, как это слишком часто с ней бывает, теряла чувство меры.

Она привыкла: хвалить — так взахлеб. Поносить — так безудержно. Желая во что бы то ни стало отделить Мао от «четверки», в Китае стали утверждать, что Цзян Цин и «в КПК никогда не состояла», и, представьте себе, «супругой председателя не была».

В конце апреля 1977 года китайские газеты — «Жэньминь жибао», «Гуанмин жибао» и «Цзефаецзюнь бао» — опубликовали статью, в которой содержались данные о следствии по делу «банды четырех». Из этой статьи, в частности, можно узнать, что «Чжан Чунь-цяо — гоминьдановский шпион, Цзян Цин — ренегатка, Яо Вэнь-юань — классово чуждый элемент, а Ван Хун-вэнь — буржуазный элемент новой формации».

Сейчас все беды, которые переживает Китай, списываются на «четверку». Экономика Китая, как признают сами китайские руководители, очутилась на «грани развала». Народному хозяйству остро не хватает специалистов. Очень многие в стране дезориентированы и запуганы. Все это дает понять китайская пресса.

Тяжелое наследие оставил Мао Цзэ-дун своим преемникам. Клянясь именем Мао, они на практике пытаются скорректировать некоторые его установки в области экономики, образования, культуры, науки и т. д. Насколько серьезны и глубоки будут эти перемены, покажет время.

А вот гегемонистский великодержавный внешнеполитический курс, его антисоветская направленность не претерпели в нынешнем Китае изменений. Причем многочисленные факты говорят о том, что оголтелый антисоветизм насаждается самыми высшими представителями правящей верхушки.

Изменились ли приемы и направленность пекинской пропаганды? Обратимся к фактам.

Xya Го-фэна средства массовой информации именуют «мудрым вождем», «гениальным вождем», «надежным кормчим» партии и государства. «Гениальный вождь председатель Хуа, который высоко несет знамя председателя Мао, является отличным учеником председателя Мао и нашим примером» (радиостанция города Шэньян, 4 июня 1977 года).

«Во втором детском саду тыловой службы шэньянских войск воспитывают детей в духе любви к председателю Xya с тем, чтобы они с малых лет любили председателя Хуа» (Пекинское радио, 2 июня 1977 года).

Xya Го-фэна прославляют и в прозе, и в стихах.

(Самодеятельная песня. Радиостанция города Урумчи, 10 ноября 1976 года.)

Число подобных примеров легко увеличить. Но в главах этой книги мы уже говорили о том, как с помощью подобных приемов создается авторитет руководителя, в каких целях он используется.

В Китае по-прежнему используется такой метод, как массовые политические кампании. Вот уже много месяцев подряд не затихает кампания «критики четырех». В ходе ее, как было и прежде, на население страны оказывается очень высокое идеологическое давление. Радиостанция Внутренней Монголии 31 мая 1977 года рассказала о том, как в одной из школ ведется «критика банды четырех». «После разгрома банды четырех, — говорилось в передаче, — в этой школе было проведено 191 собрание критики, написано более 2430 критических статей, сочинено 655 революционных детских песен».

На страницах этой книги мы много говорили о том, как во вчерашнем Китае использовались литература и искусство в целях сиюминутной политической пропаганды. Существенных изменений пока не произошло.

Китайской молодежи продолжает навязываться в качестве образца для подражания такой «нержавеющий винтик председателя Мао», как Лэй Фэн, о котором мы тоже упоминали в этой книге.

По-прежнему китайская пропаганда широко использует прием навешивания опасных политических ярлыков на всех, кто неугоден властям.

Как и прежде, но только в больших масштабах, нагнетается в Китае антисоветская истерия. Средства массовой информации и официальные лица всех уровней клевещут на политику КПСС, общественный и государственный строй СССР, на труд и жизнь советского народа.

Что же касается политики Советского Союза в отношении КНР, то она была четко сформулирована в ответах Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР товарища Л. И. Брежнева на вопросы главного редактора газеты «Асахи»: «Мы выступаем за нормализацию межгосударственных отношений с Китаем. Восстановление подлинного добрососедства между нашими странами имело бы важное значение не только для СССР и КНР, но и для улучшения международной обстановки в целом.

Если в советско-китайских отношениях до сих пор не видно изменений к лучшему, то это на ответственности другой стороны. Новое руководство Китая, к сожалению, идет по старой, я бы сказал, заезженной колее».