Дворецкий явился быстро.

Слишком быстро для человека, которого только что вызвали из западного крыла. Значит, либо стоял где-то неподалёку, либо в доме уже ждали, что я начну задавать вопросы.

Я сидела в кресле у окна и держала спину так прямо, что начинала ныть поясница. Мира, как и положено, стояла чуть позади. На низком столике между нами остывал чай, к которому я так и не притронулась.

Дворецкий остановился у порога и поклонился.

— Госпожа Варгрейм.

В его голосе ещё оставалось прежнее почтение. Это было почти утешительно.

Почти.

— Подойдите ближе, — сказала я.

Он подчинился. Человек уже немолодой, сухощавый, безупречно аккуратный, с лицом, по которому обычно невозможно было понять ничего. Сегодня даже у него в уголках рта залегло напряжение.

— Мне нужно знать, на каком основании в мои покои внесли вещи леди Эстель.

Он ответил не сразу.

Секунда.

Другая.

Этого хватило, чтобы я ощутила знакомый укол под рёбрами. Дело было не в самих вещах. И даже не в Вианоре. Хуже всего было видеть, как быстро вокруг меня начал меняться воздух. Люди, которые вчера не позволили бы себе лишнего взгляда, сегодня уже осторожно пробовали границы: что можно, а что нет.

— Это распоряжение службы этикета, госпожа, — наконец произнёс дворецкий. — Леди Эстель временно выделены комнаты в восточном крыле, но там ещё заканчивают подготовку. Несколько свёртков были внесены сюда по ошибке прислуги.

— По ошибке?

Он выдержал мой взгляд.

— Так мне было доложено.

— А вам не доложили, что в этих комнатах ещё живу я?

Мира рядом со мной едва заметно опустила голову. Я не смотрела на неё, но чувствовала, как она напряглась.

— Госпожа…

— Не надо меня успокаивать, — сказала я ровно. — Я задала вопрос.

Дворецкий чуть втянул воздух.

— Разумеется, леди. Все в доме знают, что вы занимаете эти покои.

— Тогда передайте всем в доме ещё одну очевидную вещь. До тех пор, пока развод не завершён официально и не скреплён императорской канцелярией, я остаюсь хозяйкой этих комнат. Ни одна вещь леди Эстель, ни одна шкатулка, короб, платье или лента не могут быть внесены сюда без моего разрешения. Это понятно?

— Да, госпожа.

— Повторите.

Он замер всего на мгновение. Потом произнёс почти безошибочно:

— Пока расторжение брака не оформлено должным образом, вы сохраняете право распоряжаться своими покоями, и вещи леди Эстель не должны сюда вноситься.

— Хорошо. И ещё, — я посмотрела на него внимательнее. — Кто именно отдал приказ?

Дворецкий снова помедлил.

Вот теперь я уже почти не сомневалась, что ошибка была очень даже осознанной.

— Служба леди-камергера, — сказал он наконец. — С формулировкой о временном размещении.

— И всё?

Он опустил взгляд на пол — слишком быстро для человека его привычек.

— Ещё было устное подтверждение от адъютанта генерала.

Это прозвучало тихо, но ударило больнее, чем я ожидала.

Значит, Кайран знал.

Пусть не о конкретном свёртке. Пусть не о бело-золотой ткани на моём диване. Но он знал, что дом уже перестраивают под неё. Под новую женщину. Под новую жизнь, в которой я должна была просто освободить место.

Я сжала пальцы на подлокотнике.

Медленно. Так, чтобы никто не увидел, чего мне это стоит.

— Очень хорошо, — произнесла я. — Тогда вы сейчас же передадите в службу леди-камергера, что любая следующая попытка вторгнуться в мои комнаты будет расценена как личное оскорбление госпожи Варгрейм и нарушение дворцового порядка. А ещё скажете, что я сама готова обсудить это с императорским советом, если кому-то требуется уточнение моего статуса.

Дворецкий поднял глаза.

Вот теперь я увидела, что он понял меня правильно.

Речь шла не о комнате.

Речь шла о скандале.

И если двор всё ещё надеялся выжать меня отсюда тихо, красиво и без сцены, то теперь у них возникала проблема.

— Я передам, госпожа.

— И распорядитесь, чтобы в моё отсутствие двери сюда не открывали никому, кроме Миры.

— Даже по приказу генерала? — вырвалось у него прежде, чем он успел себя остановить.

У меня внутри что-то коротко и жёстко кольнуло.

Даже по приказу генерала.

Как быстро всё в этом доме снова свелось к нему.

Я выдержала паузу, потом ответила:

— Даже по приказу генерала, если этот приказ касается моих личных вещей и моих комнат.

Дворецкий поклонился глубже.

— Да, госпожа Варгрейм.

Когда он ушёл, Мира осторожно выдохнула.

— Вы его напугали.

— Дворецких не так просто напугать.

— Тогда насторожили.

Я перевела взгляд в окно.

Во внутреннем дворе, под аркадами, мелькали слуги. Солнце уже клонилось ниже, и от камня поднимался сухой летний жар. Всё снаружи выглядело привычно. Стража у ворот. Конюшие. Посыльные. Девочка из кухни с корзиной зелени. Ничто в этом дворе не говорило о том, что за одно утро кто-то успел сломать мне жизнь, а потом спокойно разослать указания, как удобнее расселить тех, кто останется после.

— Госпожа, — тихо сказала Мира, — вам бы всё-таки поесть.

— Не смогу.

— Тогда хотя бы воды.

Я взяла бокал, только чтобы не спорить. Вода оказалась слишком холодной. Я сделала глоток, и в этот момент жар на запястье снова отозвался под кожей — тише, чем раньше, но уже знакомо.

Метка не исчезала.

Она словно ждала чего-то.

Я опустила рукав ниже.

— Мира, — сказала я. — Ты никому не говорила о том, что было в зале?

— Нет.

— И не говори. Ни о знаке, ни о том, что он вспыхнул, когда я взяла перо.

— Да, госпожа.

Я кивнула.

Секреты в таких домах живут недолго. Но иногда несколько часов тишины стоят очень дорого.

В дверь постучали.

На этот раз коротко, уверенно, почти без паузы между первым и вторым ударом. Так стучат люди, которые заранее не предполагают отказа.

Мира вопросительно посмотрела на меня.

Я уже знала, кого увижу.

— Открой, — сказала я.

Она подошла к двери и распахнула её.

На пороге стояла Вианора Эстель.

Разумеется, не одна.

С ней были две фрейлины и девушка из швейной мастерской с папкой эскизов в руках. За спиной у них маячил паж с узким ларцом. На мгновение мне показалось, что я просто ослышалась утром и всё это никакой не кошмар, а дешевая пьеса, в которой плохая актриса слишком рано появилась в сцене победительницы.

Вианора вошла на полшага вперёд и остановилась.

— Надеюсь, я не не вовремя.

Она произнесла это с таким видом, будто сама мысль о том, что она может быть не к месту, была для неё невыносима.

— Именно не вовремя, — ответила я. — Но раз уж вы здесь, скажите сразу, что вам нужно.

За её спиной одна из фрейлин едва слышно перевела дыхание. Видимо, привыкла, что с леди Эстель говорят мягче.

Вианора улыбнулась.

Не широко. Не победно. У неё вообще всё было рассчитано на полтона меньше, чем у обычных людей. Меньше смеха, меньше удивления, меньше жалости. Так выглядят женщины, которые всю жизнь знают цену впечатлению и никогда не позволяют себе ни одного лишнего штриха.

— Я услышала, что возникло недоразумение с вещами, — сказала она. — И решила прийти лично. Мне бы не хотелось, чтобы между нами осталось ещё больше горечи, чем уже есть.

— Какая предусмотрительность.

— Поверьте, я не просила вносить сюда ткани.

— Но ткани уже здесь.

— Были здесь, — мягко поправила она. — Насколько я понимаю, вы распорядились их убрать.

— Верно.

— Что ж, — она чуть склонила голову, — это ваше право.

Она произнесла последнее слово так безукоризненно, что у меня на языке появился горький вкус. Люди вроде Вианоры умеют нанести удар не повышая голоса. Сказать именно то, что формально не обидно, а по сути — напоминает: пока что.

Я поднялась.

Не спеша. Я не собиралась принимать её стоя у кресла, как просительницу или больную родственницу, которую нужно щадить.

— Тогда на этом ваш визит можно считать завершённым.

Вианора скользнула взглядом по комнате. По моему письменному столу. По вазе у окна. По раскрытой книге на подоконнике, которую я читала ещё вчера вечером. По зеркалу в резной раме, перед которым когда-то Кайран застёгивал на мне фамильное ожерелье перед зимним приёмом.

Она рассматривала мои покои не как гостья.

Как человек, примеряющий чужую жизнь.

— У вас здесь очень светло, — сказала она. — Восточное крыло темнее. А Кайран не любит темноту в жилых комнатах.

Я не сразу ответила.

Потому что в таких словах всегда прячется больше, чем кажется.

Кайран не любит.

Значит, она уже обсуждала с ним, где ему будет удобно. Где лучше спать. Где больше света по утрам. Какие окна открывать, а какие держать закрытыми зимой.

Мелочи иногда ранят больнее измены. Измена хотя бы звучит громко. А такие вещи работают тихо. Они приходят вместе с чужой осведомлённостью и вдруг ставят тебя перед простой мыслью: пока ты верила, что всё ещё держится, кто-то уже переставлял мебель в твоей жизни.

— Какое счастье, — сказала я, — что вы так быстро успели изучить привычки моего мужа.

Вианора выдержала паузу ровно настолько, чтобы не выглядеть задетой.

— Генерал многое пережил. Ему нужен покой.

— Тогда не утомляйте его собой лишний раз.

За её спиной фрейлина у папки побледнела. Кажется, её учили вести себя при любом повороте беседы, кроме этого.

Вианора чуть улыбнулась.

— Вы вправе сердиться на меня.

— Нет, — сказала я. — На вас я не сержусь. Вы делаете ровно то, зачем пришли. Пользуетесь моментом. Выбираете место получше. Проверяете, насколько быстро освободится чужое.

Она впервые посмотрела на меня без этой выверенной вежливости.

По-настоящему.

Взгляд у неё оказался холоднее, чем я ожидала.

— Чужое? — переспросила она. — Разве можно называть своим то, что держалось только на долге?

Вот теперь Мира вздрогнула у стены.

Я — нет.

Мне вдруг стало неожиданно спокойно. Как будто самая обидная часть боли уже случилась утром в тронном зале, а всё остальное было только разными оттенками того же удара.

— Вы много знаете о моём браке для женщины, которая появилась при дворе совсем недавно, — сказала я.

— Достаточно, чтобы понимать: вы никогда не были тем, кем пытались стать.

Я медленно подошла ближе.

Между нами оставалось не больше двух шагов.

Вианора не отступила. Это я тоже отметила. Она не была хрупкой фарфоровой дурочкой, которую легко сломать грубым словом. Она была собрана, умна и слишком уверена в своей поддержке, чтобы пугаться.

Тем лучше.

— Тогда послушайте внимательно, леди Эстель, — сказала я тихо. — Пока я ношу имя Варгрейм, эти комнаты мои. Пока я не подписала развод, этот дом не ваш. И пока вы не прошли в храм с мужчиной, за которого так красиво держитесь взглядом, не советую вам проверять, насколько я готова терпеть вторжение.

Её губы дрогнули.

Не улыбка.

И не злость.

Скорее досада, что я не веду себя так, как ей было бы удобнее.

— Вы держитесь за форму, — сказала она тоже тихо. — Иногда это всё, что остаётся женщине, которую уже выбрали не в её пользу.

Наверное, мне следовало бы ударить сильнее. Сказать что-нибудь о её роде, о том, как быстро она легла в чужую постель политики, о том, что женщина, входящая в жизнь мужчины через позор другой, никогда не бывает невинной.

Но я вдруг устала.

Не телом даже. Глубже.

Устала от её безупречного лица, от собственного ровного голоса, от необходимости держать подбородок чуть выше, чем хочется. Устала так, что на секунду захотелось просто попросить их всех уйти. Всех сразу. Из дома, из дня, из моей памяти.

В этот момент снаружи послышались быстрые шаги.

Потом мужской голос.

Потом ещё один.

Кайран вошёл без стука.

Остановился на пороге и мгновенно охватил взглядом всю сцену: меня, Вианору, притихших фрейлин, папку с эскизами в руках швеи, Миру у стены.

На секунду в комнате будто стало теснее.

Он выглядел так, как выглядел всегда, когда входил в пространство, где уже назревал конфликт: собранным, холодным и слишком опасным, чтобы кто-то рискнул заговорить первым.

Я ждала, что он сразу посмотрит на Вианору.

Но он посмотрел на меня.

Сначала на лицо.

Потом на правую руку, спрятанную в складках юбки.

Только потом — на остальных.

— Что здесь происходит?

Это прозвучало негромко. И оттого ещё хуже.

Вианора первой вернула себе голос:

— Недоразумение с тканями. Я решила объясниться с Нэйрой лично, чтобы не оставлять повода для лишней вражды.

Кайран перевёл на неё взгляд.

— И привела с собой швею?

Швея вспыхнула так, будто её поймали на краже.

— Леди Эстель была приглашена на вечернюю примерку, милорд, — выдавила она. — Я только принесла эскизы…

— Вон, — сказал Кайран.

Она опустила голову и исчезла быстрее, чем я успела моргнуть. За ней, пятясь, вышли обе фрейлины. Паж с ларцом замешкался, получил на себя один короткий взгляд генерала и тоже испарился.

В комнате остались только мы трое и Мира.

Вианора стояла с идеально прямой спиной, но я заметила, как у неё напряглись пальцы у пояса платья.

Кайран вошёл дальше.

— Я отдал распоряжение не беспокоить госпожу Варгрейм без необходимости.

Это он сказал уже ей.

Вианора выдержала его тон удивительно хорошо.

— Я не думала, что попытка сгладить ситуацию будет воспринята как вторжение.

— Значит, в следующий раз думай лучше.

Мира за моей спиной едва слышно втянула воздух.

Я — тоже.

Не потому, что он осадил Вианору. Не потому, что внезапно встал на мою сторону. Нет. Всё было сложнее и неприятнее.

Он говорил сейчас не как мужчина, защищающий жену.

Как хозяин дома, раздражённый тем, что кто-то нарушил порядок в неудобный момент.

Разница казалась тонкой только со стороны.

Я знала её слишком хорошо.

Вианора тоже.

Она опустила ресницы.

— Разумеется.

Потом посмотрела на меня.

— Простите, что нарушила ваш покой, Нэйра.

На этот раз в её голосе уже не было сахара. Только вежливость, которую натягивают поверх злости.

Она развернулась и пошла к двери.

Поравнявшись с Кайраном, на долю секунды коснулась его рукава — не хватая, не удерживая, а только обозначая близость, привычную для женщины, уверенной, что имеет на неё право.

И в этот миг произошло что-то странное.

Кайран дёрнулся.

Не сильно. Почти незаметно для постороннего глаза. Но я это увидела. Его плечи на мгновение окаменели, зрачки сузились, а под кожей у виска резко дрогнула жилка, как бывает у него перед вспышкой ярости.

Он сам будто не ожидал от себя этой реакции.

Вианора тоже почувствовала это — я поняла по тому, как сразу убрала пальцы.

Никто ничего не сказал.

Она вышла.

Дверь закрылась.

И только тогда Кайран повернулся ко мне окончательно.

— Тебе не следовало принимать её здесь.

Я даже растерялась.

Не от слов.

От того, что именно это он выбрал сказать первым.

— Не следовало? — переспросила я. — Это ты сейчас серьёзно?

— Я говорил, что тебе лучше никого не впускать.

— А ещё ты утром говорил, что я никогда не была твоей истинной. Хочешь, я перечислю всё, что ты сегодня говорил?

Его взгляд стал жёстче.

— Не начинай.

— Поздно. Всё уже началось.

Он стоял напротив, высокий, слишком близкий, слишком знакомый до боли. Я чувствовала запах дыма и холодного металла от его мундира, и это было почти невыносимо. Тело помнит то, что разум давно запретил вспоминать. Ночёвки у походного костра. Его плащ у меня на плечах. Тяжесть его руки у поясницы, когда мы шли через толпу на приёме. Тихое «не отставай» в коридоре после зимнего бала.

Память иногда предательнее людей.

— Примерка вечером состоится не рядом с этими комнатами, — сказал он. — Её перенесут.

— Как великодушно.

— Нэйра.

— Что, Кайран? — Я посмотрела прямо на него. — Ты пришёл сообщить, что мне оставят хотя бы ночь без свадебных тканей под дверью? Или, может быть, объяснить, на каком основании твой адъютант уже раздаёт распоряжения по моим комнатам?

На скулах у него обозначились тени.

Попала.

— Это была ошибка.

— Нет. Ошибкой был свёрток, если уж тебе так хочется в это верить. Но не общий смысл происходящего.

Он молчал.

Я и не ждала быстрого ответа. Мужчины вроде Кайрана особенно долго подбирают слова, когда дело касается не приказов и не войны, а вины.

— Ты уже всё решил, — сказала я. — И дом тоже решил. Только почему-то мне об этом все сообщают не бумагами, а тканями, слухами и чужими взглядами.

— Я разберусь.

— Ты уже разобрался. Утром. При всех.

Он шагнул ближе.

Совсем немного.

Но мне сразу стало трудно дышать. Слишком знакомое расстояние. Слишком опасное. Так близко он становился раньше перед поцелуем или перед ссорой, после которой долго молчал у окна, пока не решался заговорить первым.

Только сейчас это было совсем другое.

— Покажи руку, — сказал он тихо.

Опять.

Я почувствовала, как внутри поднимается горячая, почти бессильная злость.

— Ты не устал?

— Нэйра, это важно.

— Для кого?

— Для меня.

Вот этого я не ожидала.

Наверное, по лицу это тоже было видно, потому что он чуть прикрыл глаза, будто сам не собирался говорить так прямо.

Для него.

Не для совета. Не для императора. Не для приличий.

Для него.

И всё же злость никуда не ушла.

— Поздно вспоминать, что я могу быть для тебя важной, после того как ты сам сделал всё, чтобы доказать обратное.

Он сделал ещё полшага.

Я машинально отступила.

И в тот же миг метка на запястье полыхнула.

Боль была короткой, но такой яркой, что я едва не выдохнула вслух. Рука дёрнулась сама собой, и я не успела скрыть этого движения.

Кайран увидел.

Мгновенно.

Его лицо изменилось так быстро, что меня будто окатило холодной водой. Он протянул руку, не спрашивая, не приказывая уже — просто инстинктивно.

Я отшатнулась.

— Не трогай меня.

Он замер.

На долю секунды.

Потом очень медленно опустил ладонь.

— Она опять загорелась?

Я смотрела на него и не знала, чего во мне больше — страха, злости или тупого, упрямого желания, чтобы он хоть раз сказал правду без половины фразы и без своей проклятой ледяной осторожности.

— А если да? — спросила я. — Что это меняет?

— Всё.

Слово прозвучало слишком быстро.

Он сам это понял.

Я тоже.

— Тогда объясни.

Кайран отвернулся.

Всего на миг. К окну, к солнцу за стеклом, к двору внизу — куда угодно, лишь бы не на меня. Этот жест оказался куда откровеннее любых признаний. Он не мог солгать сразу, глядя мне в лицо. Но и правду сказать пока тоже не мог.

— Я сначала должен разобраться сам, — произнёс он наконец.

Я усмехнулась.

Не зло. Устало.

— В этом доме все что-то сначала должны разобраться сами. А мне, как я понимаю, предлагается просто подождать, пока вы решите, кем я была все эти годы.

Он резко повернул голову.

— Я не говорил, что…

— Не надо, — перебила я. — Не сейчас. Я слишком хорошо помню твой голос в тронном зале, чтобы поверить в случайные оговорки здесь.

Молчание затянулось.

Снаружи кто-то проехал по двору верхом, послышался звон копыт по камню. Где-то далеко хлопнула дверь. В этой комнате время будто сгустилось до тесного, неудобного объёма, где нельзя было ни дышать свободно, ни уйти без последней фразы.

Наконец Кайран сказал:

— Ты сегодня больше не выходишь из своих покоев одна.

Я посмотрела на него так, будто он заговорил на незнакомом языке.

— Снова?

— Это не просьба.

— И не забота, я помню. Осторожность.

Он ничего не ответил.

— Тогда послушай мою осторожность, — сказала я. — Я не собираюсь сидеть здесь, пока по дворцу разносится слух, что мне уже подобрали замену на моих подушках. Если мне понадобится воздух, я выйду. Если мне понадобится храм, я пойду в храм. Если мне понадобится тишина, я найду её не там, где ты мне позволишь, а там, где смогу дышать.

— Не провоцируй меня.

— А ты не запирай меня.

Он сделал вдох. Медленный. Контролируемый.

Я слишком хорошо знала этот вдох.

Кайран сдерживал не только злость. Что-то ещё. В нём будто жило напряжение, которое не укладывалось в обычную раздражённость. Я видела, как оно проступает мелкими признаками: в слишком неподвижных плечах, в резком повороте головы, в том, как его пальцы на миг сжались в кулак и сразу разжались.

Будто он боролся с чем-то внутри собственного тела.

Он повернулся к двери.

— Я пришлю стражу к твоему коридору.

— И этим только ускоришь слухи.

— Пусть.

— Тебе всё равно, что обо мне будут говорить?

Он остановился.

Я почти пожалела, что спросила. Почти.

Не обернувшись, он сказал:

— Мне не всё равно, что с тобой случится.

Это прозвучало глухо. Не как признание. Не как нежность. Скорее как правда, которую у него вырвали раньше времени и не в той форме.

Потом он ушёл.

На этот раз действительно ушёл, не дожидаясь ответа.

Я стояла посреди комнаты и смотрела на закрытую дверь.

Мира подошла ближе только через несколько секунд.

— Госпожа…

— Не надо.

— Но вы…

— Я знаю, как я выгляжу.

Она замолчала.

Я подошла к окну, открыла створку и вдохнула. Воздух снаружи был тёплый, пах пылью, лошадьми и розмарином из нижнего сада. Внизу во двор входил отряд стражи в тёмных плащах. Четыре человека свернули к моему крылу.

Значит, не шутил.

Я почувствовала короткий приступ такой ярости, что едва не захлопнула окно.

Охрана.

Не чтобы защитить.

Чтобы держать под рукой.

Я резко развернулась.

— Мира, плащ.

Она не стала спорить.

Через минуту я уже застёгивала тёмный лёгкий плащ у горла. Волосы собрала быстрее, чем следовало бы. Пальцы дрожали, и от этого шпилька дважды выпадала на пол.

— Госпожа, — тихо сказала Мира, — он ведь правда поставит людей у лестницы.

— Тем лучше.

— Вы хотите выйти сейчас?

— Да.

Она посмотрела на меня с такой смесью тревоги и понимания, что мне на миг захотелось обнять её, как младшую сестру. Вместо этого я взяла перчатки.

— Если я останусь здесь ещё на полчаса, я начну слышать, как весь дом дышит ей навстречу.

Мы вышли боковой дверью, которой пользовались редко — не потому, что она была тайной, а потому, что вела к старой лестнице для внутренних переходов. Когда-то мне показал её сам Кайран, после особенно шумного приёма. Мы тогда оба устали от людей и смеха, и он вывел меня этим путём в зимний сад, где было тихо и пахло влажной землёй.

Странно, какие воспоминания всплывают в минуты, когда больше всего хочется ничего не помнить.

На лестнице было прохладно. Камень под ладонью казался сырым. Где-то этажом ниже переговаривались слуги.

Мы спустились, прошли через узкий коридор и вышли в галерею, застеклённую с одной стороны и открытую в сад с другой. Здесь уже почти не бывало придворных. Старые розы у перил давно отцвели, остались только листья и тяжёлый запах зелени.

— Я побуду одна, — сказала я.

Мира замялась.

— Госпожа…

— Здесь никого нет. Иди. Если спросят — скажешь, что я у часовни.

Она нехотя кивнула и отошла.

Я пошла дальше.

С каждым шагом становилось немного легче дышать. Не потому, что боль отпускала. Просто стены дворца остались чуть позади, а вместе с ними — фрейлины, ткани, разговоры, приказной тон, за которым Кайран прятал всё, что не хотел мне объяснять.

Я спустилась по трём широким ступеням в старый нижний сад. Когда-то он был любимым местом покойной матери Кайрана, но последние годы за ним ухаживали без прежнего усердия. Кусты разрослись, дорожки местами потрескались, а над небольшим прудом нависли ветви старой ивы.

Я остановилась у воды.

На поверхности дрожал закатный свет.

И тут жара на запястье стало больше.

Не резко. Не как вспышка. Скорее словно под кожей натянулась тонкая раскалённая нить.

Я прижала руку к животу и застыла.

Что ещё?

Сначала зал. Потом его близость. Теперь — сад?

Или дело было не в месте?

Я не успела додумать.

Позади хрустнул гравий.

Я обернулась и увидела Кайрана.

Он шёл быстро, почти не замечая веток, которые цеплялись за плащ. На лице не было привычной ледяной неподвижности. Только злость и что-то ещё, от чего у него словно темнели глаза.

Он остановился в двух шагах от меня.

— Я велел тебе не выходить.

— А я велела не трогать мои комнаты. Мы, кажется, оба сегодня плохо слушаем.

— Ты вышла одна.

— Здесь дворцовый сад, а не вражеская граница.

— Для тебя сейчас разницы меньше, чем ты думаешь.

Я смотрела на него и понимала сразу две вещи. Первая: он действительно зол. Вторая: он нашёл меня слишком быстро.

Слишком.

Не прошло и десяти минут.

— Ты следил за мной? — спросила я.

— Нет.

— Тогда как ты узнал, где я?

Он сжал челюсть.

И промолчал.

Жар под кожей вспыхнул опять. На этот раз у меня вырвался короткий вдох, и Кайран сразу шагнул ближе.

— Покажи.

— Нет.

— Нэйра.

— Нет!

Слово сорвалось громче, чем я хотела, и над садом повисла настороженная тишина. Вода у берега качнулась от ветра. Где-то наверху вскрикнула птица.

Я чувствовала, как дрожат пальцы под перчаткой.

— Ты не можешь сначала отказаться от меня перед всем двором, — сказала я тихо, — а потом требовать, чтобы я послушно давала тебе смотреть, где и как мне больно.

Он замер.

В его глазах что-то изменилось.

Не мягкость. Нет. До мягкости с нами было ещё слишком далеко. Скорее удар, который он не успел отразить.

— Я не требую послушания, — сказал он.

— Тогда что это?

Он провёл ладонью по лицу — редкий для него жест. Человеческий. Усталый.

— Я пытаюсь не допустить худшего.

— Какого именно?

— Того, чего не понимаю.

Я рассмеялась коротко, почти беззвучно.

— Наконец-то честно.

Он посмотрел на меня прямо.

Слишком прямо. Так, что мне пришлось отвести глаза первой.

— Я не лгал тебе насчёт опасности, — сказал он. — И не лгу сейчас.

— Зато очень удобно лжёшь обо всём остальном.

Он ничего не ответил.

Только сделал ещё шаг.

Теперь между нами почти не осталось расстояния. Я чувствовала тепло его тела сквозь вечернюю прохладу сада, запах дыма на воротнике, видела тонкую серебристую черту у его виска — не украшение, не шрам, а что-то, похожее на мелькнувшую под кожей чешую.

Дракон.

Я затаила дыхание.

Такого раньше не было. Или я не видела?

Кайран тоже понял, что я заметила. Лицо у него стало совсем жёстким.

— Иди обратно в свои покои, Нэйра.

— Нет.

— Не спорь со мной сейчас.

— А когда можно? После свадьбы? После того как ты определишь, где мне удобнее жить после развода?

Слова вылетели и повисли между нами.

На этот раз он даже не попытался сделать вид, что не задело.

— Ты считаешь, мне всё это нравится? — спросил он тихо.

Я моргнула.

Потому что вопрос был не тем, к чему я готовилась.

— А разве нет?

Он посмотрел в сторону пруда, потом снова на меня.

— Если бы тебе было всё равно, — сказала я, уже медленнее, — ты бы не прибежал сюда так, словно я ушла с твоим последним воздухом.

И вот тогда я увидела это.

На одно короткое мгновение у него дрогнуло лицо. Не маска. Настоящее лицо под ней. Почти растерянность. Почти страх.

А потом всё исчезло.

Кайран протянул руку.

Очень медленно.

Не к моему лицу. Не к талии. Только к запястью, скрытому перчаткой.

— Один раз, — сказал он. — И я уйду.

Я не знаю, почему не отступила.

Может быть, устала.

Может быть, хотела наконец убедиться, что не схожу с ума.

Может быть, какая-то часть меня всё ещё слишком хорошо помнила мужчину, который когда-то брал мои руки так, словно они были самым хрупким, что ему доверили.

Я позволила.

Он коснулся ткани перчатки.

И мир на секунду будто качнулся.

Жар рванул по руке вверх, ударил в плечо, вниз по спине, в грудь — и одновременно я увидела, как Кайран резко втянул воздух, словно боль прошла и через него тоже.

Его пальцы сжались.

Не сильно.

Но так, будто он сам едва удержался на месте.

Мы оба замерли.

Я смотрела на него снизу вверх и впервые за весь этот день видела в его глазах не власть, не раздражение, не приказ.

Потрясение.

Настоящее.

Голое.

Опасное.

Он сразу отпустил меня.

Сделал шаг назад.

Ещё один.

Будто между нами внезапно открылось что-то, к чему он не был готов подойти ближе.

— Иди в дом, — сказал он хрипло.

Я не двинулась.

— Что это было?

Он покачал головой.

— Не здесь.

— Кайран.

Он развернулся.

И только у самой дорожки бросил через плечо, не глядя на меня:

— Ты ошибаешься в одном, Нэйра. Я не заменил тебя. Я пытаюсь понять, кто и когда это сделал за моей спиной.

А потом ушёл.

Я осталась у пруда одна, с горящей рукой и сердцем, которое билось так, будто после долгих лет тишины мне вдруг под кожу положили живой огонь.