Только что отъехала машина, привозившая почту и газеты. За окном сельского почтового отделения искрами вспыхивает капель. В дому слышно, как часто стучит она по крыльцу, как долбит талый, прихваченный утренником снег под завалинкой.

Кириллыч, улыбаясь невольно — уж больно ярко и весело там, за окном, — посмотрит-посмотрит и снова склоняется над газетами. Они прохладные — долгонько ехали — и удивительно гладкие. Кириллыч раскладывает их по стульям, и в эти минуты каждый стул для него — определенное село или деревня. Вот этот — Лопатино, рядом — Алексино, а дальше — Исаево, Котиха, Березовка…

За барьером у стола заведующая отделением разбирает почту: письма, переводы, бланки к посылкам.

— Опять этот писатель, — вдруг произносит она, и в голосе ее звучат одновременно удивление и ирония. — Право слово — писатель. Целую тетрадь, видно, в конверт запихал. И что он там писать может?

Кириллыч поднимает голову и видит в руке женщины готовый лопнуть конверт с фиолетовым треугольником вместо марки.

— Кому адресовано? — спрашивает, а сам уж догадывается: не первый год в почтальонах, всех знает и такие письма часто носит.

— Тане Поповой из Иванихи.

— Витька пишет. Жигалов, — уверенно говорит Кириллыч.

— То-то и оно, что Витька. Был шалопут-шалопутом, а там стих на него какой, что ли, нашел?

— Скучает, — вроде бы оправдывает «писателя» Кириллыч, сам думает немного о Витьке и куда больше о Тане из Иванихи.

Давно он подмечает, что девчонка эта будто бы каким особым чутьем наделена. Нет в сумке Кириллыча письма от Витьки, и Таня спокойно сидит дома, а если случайно встретится на дороге, поздоровается — и ни слова больше. Будто знает заранее, что письма ей нет. Но, когда несет Кириллыч толстый конверт с армейским штемпелем, Таня встречает его уже у первых домов и смотрит так, будто сквозь сумку видит это письмо.

— А мне есть что, Кириллыч?

Старому почтальону понятно, почему она беспокоится. Очень уж ее родители настроены против этого «кавалера». Попадет письмо к ним — скандал. Но вот как она всякий раз угадывает?

«И откуда это в девке? — думает Кириллыч, пряча конверт в ту пачку газет и журналов, которую нести ему по размякшему, рыхлому зимнику до самой Иванихи. — Или верно говорят — сердце чует? Какое же надо иметь сердце, какой большой любовью гореть к человеку, чтобы такое чутье было! Счастлива-то кем — Витькой Жигаловым! Тем самым, который и на сады совершал набеги, и в бане устроил взрыв, и трансформаторную будку едва не спалил, ну, оторва, да и только. Выходит, углядела в Витьке такое, что все просмотрели. Чего же это, интересно?»

Старик вспоминает историю с сараем. Случилась она давно, когда сам Кириллыч проживал в Иванихе. Этот проказливый пацаненок страсть как любил прыгать в сугробы с ветхого сарая Кириллыча, за которым ветер словно нарочно наметал самую высокую в селе гору снега. Витька сначала забирался на ограду, с ограды — на искривленный ствол березы, а потом уже — на крышу. Здесь он разбегался и прыгал, по самые уши увязая в сугробе, и выбирался из него хохоча, руками и ногами разбрасывая снег.

Однажды крыша, сколоченная из старых досок и крытая толем, не выдержала и проломилась. Витька и Димка Бакланов пролетели внутрь сарая и только чудом не повредились.

Незваных пленников Кириллыч освобождал сам. Он отомкнул замок, распахнул двери и вывел одного за руку, другого за ухо. Димку он отпустил — тот впервые оказался на его сарае, а Витьку привел к матери. Утром пришли двое шабашников и залатали крышу. Был бы у Анны свой мужик, не стала бы она тратиться на шабашку… Первоклассным плотником слыл ее Степан, но пропал без вести в годы войны, и работала она скотницей, и троих детей поднимала на скудные свои трудодни. Кириллыч узнал от шабашников, сколько взяли они с Анны, пользуясь ее вдовьей долей, и вернул эти деньги.

— Мне лишнего не надо, — сказал он. — Все одно сарай бы перекрывал. Так что возьми, тебе сгодятся… А своего приструнь. Нехорошо, когда фамилию его отца по всяким пустякам называют…

«Ну, и что? — продолжает думать Кириллыч. — И ничего особенного. В этом еще человека не видно… Интересно, встретит сегодня Таня или нет?»

А Таня в это самое время прибежала с фермы домой и, сбросив сапоги с ног, расстегивая тужурку, идет в угол комнаты. Там, на стене, за радиоприемником висит календарь в один лист, и до самой середины марта на нем крестики и кружочки. Таня берет карандаш с подоконника, аккуратно перечеркивает вчерашнее число и еще раз пересчитывает дни, идущие от последнего кружочка.

— Четырнадцать, — шепчет она. — Значит, сегодня, если, конечно, там все нормально.

Таня покусывает тупой кончик карандаша и вздыхает.

Но недолга грусть в двадцать лет, когда нет для нее серьезного повода. Сегодня Таня — хозяйка в доме. Мать осталась на ферме, братишка в школе, а сестренка в детсаде. Таня деловито снует по комнатам, а комнаты светлы от солнца, по потолкам бежит оранжевая рябь — отраженный блеск лужиц и ручьев под окнами в палисаде.

Таня моет посуду. Тарелки и миски так и мелькают в ее проворных руках. Она наклоняет голову то к одному плечу, то к другому — любуется работой своей, а сама прислушивается к треску бензопилы, доносящемуся с улицы, от нового сруба Лысиных. Звук совсем как у мотоцикла, только не двигается с места. Хорошо бы эти люди с бензопилой пришли к Анне Жигаловой, а то ей дрова привезли, да все такие кряжи, что надорвется она, а не распилит. Таня еще вчера пыталась помочь ей, но проку было мало. Вот если бы отец за это дело взялся, но как ему сказать и себя не выдать? Тот же звук бензопилы вызывает в Тане, вернее, усиливает и постоянную думу ее о Вите Жигалове. Скоро год этой думе, а конца ей все нет, и сколько в ней одной надежд, и тревог, и воспоминаний!

Когда-то и для Тани был он просто Витькой. Кидался крепкими снежками, задирал ее на вечеринках и танцах в сельском клубе, и так было до позапрошлой весны. В горячую и скорую ту весну Таня осталась как-то вечером на ферме: сторож заболел, и доярки дежурили по очереди. Весь вечер слышала она, как в темнеющем поле за ручьем упрямо сверлит тишину трактор, замолкая всего лишь на какие-то минуты и снова тяжело, натужно стуча мотором. Давно отзвенели жаворонки, угомонились грачи в своих гнездах, поредели освещенные окна, а трактор все ходил вдали, то приближаясь, то затихая, посвечивая огнями из прозрачной майской ночи.

Таня не заметила, когда он совсем замолк, занялась работой, но тут раздались шаги во дворе, девушка еще подумала, кто бы это мог быть, разве мать пришла проведать? Хлопнула дверь, и кто-то спросил чужим, сиплым голосом:

— Есть тут кто?

Таня вышла из-за перегородки, встревоженно вскинула ресницы. Прислонясь к двери, прорезанной в воротах, стоял перед ней Витька — черный, осунувшийся, с воспаленными глазами, весь — от сапог до соломенного вихра на затылке — покрытый пылью.

— А, ты здесь, — сказал он. — Попить дай. А то и до дома, кажется, не дойду.

Девушка направилась к бачку с водой, но передумала, повернула в комнату, где переодевались доярки и лежали на столе несколько старых «Огоньков», вынесла свой бидончик с молоком, С этим бидончиком в руках остановилась перед Витькой.

— Вот, пей. Так это ты там работал?

Витька не отвечал — он спал стоя.

Таня растерялась. Как быть? Вроде неудобно оставить его так спящим, прислонясь к двери. Значит, надо будить, а будить жалко — устал человек. Оно ведь и неудивительно: от самой зари в поле. Может, разбудить, дать напиться да и уложить здесь, на ферме?

Кто знает, сколько бы еще топталась она беспомощно возле Витьки, но тот сам проснулся: обмякшее во сне тело его начало сползать вдоль косяка на землю; он вздрогнул и разлепил веки. Увидев девушку перед собой, поморгал недоуменно и спросил:

— А… откуда ты здесь? Ну, я пошел.

— Ты пить хотел. Пей. — Таня двумя руками протянула ему бидончик.

Он взял, пил торопливо, жадно, большими глотками, наконец, оторвался от края бидончика, глубоко вздохнул:

— Уф, хорошо! Теперь я оживу… Спасибо — и бывай.

— Ты дойдешь ли? А то можешь здесь…

Он глянул пристально и спросил:

— Будто не забоишься?

Таня улыбнулась доверчиво, пожала плечами.

— А чего бояться? Чай, ты свой.

— Это верно, — кивнул он. — Но я пойду… Да, слышь, — обернулся с порога, — а сев-то мы кончили. Самые первые. Вот так…

Теперь служил он на границе и в письмах своих часто вспоминал о том вечере.

Таня смущенно улыбается, думая об этом и о многом другом, что было у них с Витькой. Подоткнув платье, она трет широкие половицы и вдруг, мельком глянув в окно, вскрикивает. За окном проходит знакомая фигура с почтальонской сумкой, проходит, не останавливаясь!..

— Чего же это он мимо?

Таня, не глядя, сует ноги в валенки, в которых обычно ходит дома зимой.

Как ветром выносит ее на мокрое, дымящееся на припеке крыльцо, как ветром несет по улице, по зеленоватым лужам, по волглому мартовскому снегу.

— Кириллыч! Кириллыч, погоди! — кричит она.

А старик стоит уже лицом к Тане и сконфуженно морщится. Та, выскочив в чем была — в истончившемся ситцевом платьице и разношенных валенках, с тряпкой в руке, — летит к нему, как на крыльях, и талый снег брызгает из-под ее ног, и на лице ее такая тревога, такое детски обиженное недоумение, что Кириллычу становится совсем неловко.

«Зря хитрил! — ругает он себя. — Ее, видать, не обманешь. Выкручиваться как-то надо…»

А Таня — вот она, уже перед ним. Заглядывает в выцветшие стариковские глаза, грудь ее так и ходит, будто за поездом бежала, глаза блестят, яркий румянец разливается по смуглым щекам. Ну, чудо, а не девка!

— Чего мимо прошел, Кириллыч?

— И не говори, — отвечает он. — Старею, знать, забываться стал…

— Это ничего, — утешает его Таня. — Это вы задумываетесь. И со мной такое бывает.

— Может, твоя правда, — соглашается Кириллыч и раз навсегда решает носить ей письма без выкрутасов. Вон ведь как встревожилась.

А глаза Тани теперь заглядывают в сумку.

— Есть нам что?

— Как же не быть? Вот «Крестьянка», газеты…

Рука Кириллыча с журналом и газетами повисает в воздухе. Не берет их девушка. В глаза смотрит, ждет. Кириллыч, вздохнув, передвигает сумку на грудь и достает заветный толстый конверт.

— А это твой Витька пишет…

Он успевает произнести только «А это…». Письмо будто само прыгнуло в быструю Танину руку. Как не терпится ей скорей убежать в дом и распечатать конверт!

— Погодь, — говорит Кириллыч. — Ты вот скажи, как узнаешь, что письмо есть? Чуешь, что ли?

— Нет, — качает головой девушка. — Я дни считаю.

— Только и всего?

— Ага…

— И ни разу не ошиблась?

— Ни разу.

«Как ведь просто», — думает Кириллыч, а Таня стоит перед ним, посмеивается, и прохладный сырой мартовский ветер теребит ее тонкое платьице, обтягивая им стройные ноги.

— Ладно, беги, егоза, а то прохватит ветром-то, он сейчас обманчивый.

— Что ты, Кириллыч, меня не прохватит, — возражает девушка и тут же убегает.

«Глупенькая, — ласково думает Кириллыч, шагая от дома к дому. — Что она знает? Для нее весь свет — Витька, Иваниха да папа с мамой. А Витька ее к опасности близкий — как-никак граница. А она писем ждет, точно высчитала, сколько дней идут они, и больно ей будет, если письмо не придет вовремя. Вот ведь оно как…»

А в доме Поповых все двери — настежь. В кухне по только что вымытым половицам ходит курица, сея за собой темные крестики-следы. Там, где расстелило солнце оранжевые половики, сидит на корточках у ведра с водой Таня. Шуршат в ее руках двойные тетрадные листы с рассказом о жизни заставы, со стихами. Лежит у нее на коленях любительская фотография: Витька Жигалов — первый на деревне заводила — запечатлен у кривого деревца вместе с европейской овчаркой. Он в гимнастерке и сапогах, очень похож на того паренька, которого осенью проводила Таня в армию, с которым дружила против воли родителей. Он тот же и немного другой — строже, взрослей, лучше.

В эти минуты Таня мысленно разговаривает с ним, и нет в целом мире людей ближе, чем эти двое.

Сегодня вечером она напишет ответ и вложит в конверт свою фотографию, посмотрев на которую товарищи Витьки по заставе скажут: «Вот это деваха. Ты держись за нее, Витька».

Завтра Таня опустит письмо в синий ящик на стене сельского магазина, поставит кружочек на календаре, и снова начнутся для нее дни ожидания…