Прошло чуть больше недели с тех пор, как Энди стояла здесь с Люком, глядя в глубокий карьер. Сейчас кажется, что все было очень давно.
До междусобойчика у Лии и Эрвина, до песчаной бури. До погрома в трейлере Энди. До того, как умирающая Белла попала в больницу. До гибели Стивена и ранения Люка.
До исчезновения Руби.
Каких-то двое суток назад Энди прибегала сюда одна и наткнулась на трех койотов, ждущих рассвета, – жутковатый и последний спокойный момент, прежде чем в ее жизни разверзся ад. И вот Энди снова здесь, под стихающим дождем, громом и молниями, на шее у нее опять висит фульгуритовый кулон – она не может и не хочет с ним расстаться. Агент Швайгер медленно въезжает на смотровую площадку, освещая фарами пустую парковку.
Энди все крепче сжимает кулон, пока осколок окаменевшей молнии не прорезает ей ладонь до крови. Энди сосредотачивается на боли, настраивается на нужное состояние, как советовала Линнея Рен.
Та понимает боль, понимает, каково это – ранить или быть раненным, и если они с Энди найдут того, кто похитил Руби, Энди тоже его ранит.
Жестоко.
Она до сих пор не понимает, почему притащила напарников именно сюда, ведь сама же не раз велела дочке никогда не приближаться к карьеру. Но может, сейчас остается полагаться лишь на инстинкты, предчувствия и материнскую интуицию.
Единственное место, где Руби быть не должна. Единственное место, куда мама точно придет ее искать.
Они уже хотят выйти из пикапа и направиться к маленькому красному зданию музея, когда у Швайгера звонит телефон. Связь здесь всегда нестабильная, но, побывав на солнечной электростанции, агент постоянно пытается соединиться с другими командами: зло тычет в экран, набирает номера снова и снова, отправляет сообщения, которые никто не читает. Здесь ему легче, и он с энтузиазмом вскидывает руку с мобильным, пытаясь поймать нормальный сигнал, и, хотя Энди разговора не слышит, внутри нее будто сжимается пружина надежды, страха и мольбы, чтобы появились новости о Руби.
– Они нашли чертов трейлер, – возвещает Швайгер. – Один из наших вариантов.
Смотрит на Линнею, устроившуюся на заднем сиденье вместе с укрытой одеялом Чили. Линнея не отвечает.
– И еще документы. – В его голосе звучит торжество: гонка почти выиграна. Потом лицо агента меняется: даже в темноте видно, как оно бледнеет. – Это… плохо.
– Там Руби? Там моя девочка?
– Там… – Он с трудом берет себя в руки. – Простите, Энди, они сами толком не поняли, что нашли, но, черт возьми, мы теперь в курсе, кто он! Его зовут…
– Да я и так уже знаю, как его зовут, – отмахивается Энди. – Знаю. Теперь.
У нее возникли подозрения, еще когда она показывала Линнее дочкины фотографии.
Но Энди уже плевать, потому что она вдруг видит в свете фар саму Руби.
Та осторожно появляется из тьмы, будто не верит, что пикап настоящий.
И что Энди тоже настоящая.
С такого расстояния Энди не может разглядеть, одна ли Руби, ранена ли: та вся мокрая и грязная, как и Чили, – пожалуйста, пусть эта кровь не ее – почти неузнаваемая, но это точно дочка.
Она почти сияет в жестоком свете фар.
Энди выскакивает из пикапа, доставая выданный Аданом пистолет.
Она добегает до Руби, сразу хватает ее в охапку и прижимает к себе. Впитывает в себя, поглощает. Дочь промокла до нитки и мелко трясется, однако пахнет по-прежнему собой, даже под дождем. Теперь, когда Энди снова обрела свою девочку, в ярком свете фар нетрудно смыть с лица грязь и песок, проверить, нет ли ушибов и порезов или чего похуже, пусть даже в ночи тяжело разглядеть что-то еще. Энди смеется. Плачет.
– Ах, Руби! Моя пчелка! Прости меня, детка! Прости меня, пожалуйста!
– Мама, мам, тихо, там монстр! – вскрикивает та.
И тут детектор молнии, прицепленный к поясу Руби, начинает пищать, а из-за стены музея кто-то выбегает – человек, тот самый монстр, у которого сияют руки, да и вообще все тело. А может, что-то мелькнуло только у него в ладонях – какое-то устройство, прибор или пистолет, рассыпающий такие яркие искры, что больно смотреть.
Все равно что смотреть на солнце.
Энди закрывает дочку собой, неуклюже вскидывает чужой пистолет, чтобы выстрелить в цель… и получает мощный электрический разряд. Уже знакомый ток накрывает ее, окутывает, пробегает сквозь тело.
Это чертовски больно – но не больнее, чем потерять дочь.
Энди сияет.
Она горит…
Черный свет… горящий черный свет, словно умирающее темное солнце у нее в сердце.
– Итан, не надо, пожалуйста! – кричит Энди.
И уже второй раз ее убивает молния.